Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Про Лодку и технику

Друзья, хочу предложить вашему вниманию мои мысли по несколько необычной теме:
- «Лодка» и современная техника. Техника, конечно, не современная нам, а современная Лодке.

Так вот.
По мере прочтения повести обращаешь внимание, что ее антураж почти совпадает с девятнадцатым веком. Поиск бамбука, обсуждение компанией друзей произведений искусства и своих планов, наконец, само путешествие - как будто проходит не в стране, в которой уже произошла промышленная революция. Автор живет так, и так рассказывает , как будто бы и сам хочет аккуратно обойти новые приметы времени, и не испортить ими читательское восприятие.
Сам автор дает этому объяснение, и его позиция выражена ясно: он – душа «граммофонная», а не «магнитофонная». Его стихия – это тишина и крик дергача, а не городской автомобильный гул, и технические фокусы. Ему милы, и им воспринимаются все, что натурально само по себе, и – то что является произведением искусства. А всякие технические выдумки – дело враждебное, некрасивое, неправильное.
В жилищах и студиях друзей нет всяких телевизоров и радиоприемников, нет электрических выключателей и проводов. Друзья не читают газет. Они – не тема для разговоров, и если когда и возникают, то только у лица заранее неприятного, отрицательного героя Петровича:
« - Принос мешков в ночное время,-- говорил Петрович, недавно по радио говорили и по телевизору показывали...
Речь свою шкаф-Петрович произносил с большим затруднением, делал паузы, чтоб я хорошенько понял смысл, и, подозревая, что смысл до меня не доходит, кратко пересказывал сказанное: -- Ночные переносы... владелец площади... в газетах пишется...»

Герои не перемещаются на автомобилях и метро, не летают на самолетах ( рассказ дед Авери откровенно балагурский, он не в счет). Ничего хорошего в них нет. Они могут только испортить то, что ведет к желанному и прекрасному:
«по хлюпающей разваленной тракторами дороге отправились к Сиверскому озеру.»

Совет капитана-фотографа вновь прибывшему Орлову «кататься на автобусе» явно носит провокационно- уничижительный тон. На автобусе катаются люди, нашедшие себя в городе с мертвой речкой, с грязными и неуютными берегами…
Впоследствии герой, наблюдая что красоты тех мест, через которые он перемещается со своим спутником, что человеческое жилье, техники не упомянет ни разу. Её там нет. Хотя вот, если судить по авторской иллюстрации- портрету Лехи Хоботова, то он – ну почти гарантированно тракторист.
В домах, в которые заходят путешественники, не бубнит радио, ни выставляет себя, накрытый салфеткой, телевизор. Ночь, опускающуюся на землю, не разрывает свет электрических лампочек. Только раз, в нервно-беспокойной для героев обстановке встречи в шурШурином доме, отмечается, что в нем «горит свет». Впрочем, свет мог быть и от керосиновой лампы, и от свечки.
Единственный сложный элемент техническо-городской жизни, имеющейся у друзей, а именно фотоаппарат, бесславно погибает. К слову сказать, проверка фотоаппаратом является проверкой человека на его правильность, и, если угодно, цельность, что ли:
«-- И вообще-то,--сказал капитан,--вообще-то зачем фотографировать? Я хоть и фотограф, но в принципе против фотографии. Долой вообще эти камеры. Видишь мир - так и фотографируй его глазами, щелкай ими, хлопай вовсю. Снимай кадр и отпечатывай в душе на всю жизнь.
-- Не знаю, - сказал я. - По-моему, это какая-то чушь- фотограф, который не фотографирует. Ну а для меня ты можешь снять кадр? Сними хоть меня-то у костра.
-- Вот еще,-- сказал капитан.- Чего тебя снимать? Неохота.
-- Ну а Папашку? Папашку можешь снять для меня?
-- Папашку? Ну что ж, может, это и вправду будет тот кадр - один на всю жизнь. Да вот я не знаю, можно ли вообще снимать Папашку? Ведь не все можно снимать, что снимается. Ну ладно, на этот раз рискну.»
Характерно и то, что какого либо плача по погибшей технике, или расстройств из-за такового материального убытка и профессионального фотографа не было ! Вот по поводу съеденного Папашкой сала – было.
Вместо фотопленки с изображением Папашки читатель получает весьма глубокое философско-эстетическое заключение – «Ведь не все можно снимать, что снимается».
При помощи московского электрического фонарика можно одержать победу над полчищем раков. Вроде бы здорово, да? Сейчас бы мы сказали –«эффективный прием», но вот автор отчего-то не в восторге. Электрический свет подкидывает информацию для глубокого сомнения – на хвосте раков обнаруживается крест ! А таких раков никому еще не встречалось ! И эти сомнения отравляют радость ночного рачьего пира…

« Но позвольте- скажет внимательный читатель лодки.- А как же поезда ? Они то появляются в повести неоднократно !»
Верно ! Даже три раза ! Два раза- когда герой ездил в Каширу ( заказывать лодку и забирать лодку), и один раз – когда автор с капитан-фотографом выезжают к Сиверскому озеру.
На них можно остановиться поподробнее.
Поездка за готовой лодкой проходит быстро, автор поезда и не заметил- он подразумевался как просто возможность переместиться в Каширу. На этом случае останавливаться не будем.
Первый же случай интереснее. Тут возникает эпизод со скандальным предложением «золотых очков» отрезать голову бородатому Орлову. И вот казалось бы, к чему все это рассказывает нам автор? Орлов грустен и расстроен, его отношение к автору все более и более неприязненное, ибо друг его оказался более волевым и пронырливым , и в итоге направляет события именно по лодочному, а не по орловско-граммофонному сценарию. Взрыв у него происходит, когда «золотые очки» произносят этакую « фигуру речи» о каре молодым и бородатым. Орлов агрессивно предлагает осуществить ее буквально, в натуре, и… неожиданно , и, главное, невидимо для нас, читателей, которые еще не знают будущих приключений, в поезде появляется, как голова Чеширского Кота, голова деда Авери. Ну да, это она и есть! Голова не отрезанная в наказание, не мертвая, а вполне себе веселая голова , демонстрирующая, что отделение головы от тела вовсе не наказание, и не какой-то там "ужасный ужас", каковым это представляют горожане, скептически настроенные к намечающемуся путешествию. Для Аверьяна отделившаяся голова – всего лишь причина для провинциального смущения перед сливками цивилизации- москвичами. Вагон поезда стал сценой для демонстрации, предвосхищения надвигающихся чудес – и потому сам засветился чудесным светом. Магнитофонность свою он утратил – и стал вполне граммофонным прообразом пути к новым, желанным событиям.

Ну и конечно же, нельзя не упомянуть об очень важной встрече в вагонном купе со старухой-гадалкой. Эта Кассандра отлавливает героев непосредственно перед их выходом туда и в тот мир, о котором герои еще ничего достоверного не знают. Гадалка не принадлежит к этому миру, куда надо уйти вдвоем, но откуда вернется только один: она вовсе там не живет, интересов не имеет, но знает о нем нечто такое важное, чего не знают путешественники. Это самое важное она и говорит им в последние минуты перед выходом из вагона- и частица этих сведений западает в голову автора. Старуха использует поезд – да и где бы ее еще послушали еще ? Из вагона не выбраться, в купе вынужденно выслушаешь кажущуюся белибердовой информацию. тут вагон выступает как союзник старухи, пусть и вынужденный: он перебрасывает героев из «нормального» мира в «паранормальный», и становится отсеком для важного инструктажа. Так что вагон, незаметно для едущих в нем, меняет сущность, или приобретает, пусть и временно, новую, сказочную сущность; это уже не элемент МПС, это уже этакий сундук князя Гвидона: садишься ты в него в одном месте, реально-обыденном, и прибываешь – в сказочное, и там преображаешься.

Первые человеческие обитатели новой страны- те же пограничники. Старуха доводит гостей до границы, а Натолий, обколачивающий столбы электропередачи – принимает. Граница эта, благодаря столбам, именно что визуально материализована (путешественники, впрочем, об этом еще не догадываются)- на своей территории столбы с угрожающими табличками, на чужой – без табличек. Предназначение столбов совсем не электрическое, ведь героев, потребляющих это благо, в повести нет. О том, какими возможностями он может обладать: «..сокрушенно покачал головой и снял для чего-то кепочку, обнаружив наконец свою лысину.» Автор говорит читателю, но не капитан-фотографу, и читатель это сразу берет на заметку.
И разговоры «монтер» ведет тоже непростые, хотя с виду вроде безобидные:
«Сами-то нездешние, что ли? -- спросил Натолий.
-- Из Москвы.
-- То-то я гляжу -- нездешние плывут. Вид у вас, что ли,такой, нездешний?
-- Вид, наверно,-- согласился я и глянул искоса на капитана.
Ничего, абсолютно ничего здешнего не было в его виде. И взгляд какой-то нездешний, и вельветовые неуместные брюки. Да и откуда, скажите на милость, возьмется у здешнего человека такая тупорылая борода?
А сам-то я, наверно, еще более нездешний, чем капитан. А где я, собственно, здешний? В Москве, что ли? Вот уж нет, в Москве я совершенно нездешний, нет-нет, я не москвич, я не тамошний. Приехал сюда - и опять нездешний. Тьфу!»
Это вопросы именно пограничника, который принял внешний вид монтера. И пограничник сразу точно определил, что за люди перед ним, чего от них ждать, и какая информация им понадобится.
Таблички с предупреждением-черепом попадаются героям на глаза несколько раз, вплоть до сабельки Пашки. Но всуе все. Герои должны потихоньку изменится, для того, что бы сделать все открытия своей душой.
Так что «электрический элемент» в северных лесах и лугах воспринимать буквально нельзя. Смысловая подоплека тут иная.
порт

Друзья! А вот вам всем некоторый подарок - несколько никогда не публиковавшихся страничек Коваля

В семейном архиве К. сохранились черновые наброски к ПГЛ, не вошедшие в окончательный текст, из которых следует, что первоначально эта повесть задумывалась, как связанная с ПВК более тесно. Приведем здесь текст этих набросков.
            Набросок первый – правленая машинопись: «Глава первая. А на улице дождь идёт. Прохожие без зонтиков перебегают от подъезда к подъезду, таятся от дождевых капель. Смотреть не на что.
            Гора арбузов мокнет под дождём и около неё нет очереди. Можно сбегать купить арбуз, но в дождь арбуза не хочется. В дождь хочется чаю с вареньем из чёрной смородины.
            В Карманове сейчас, наверное, тоже дождь. Гусь кармановский спрятался под мотоциклом, а старшина Тараканов глядит на него в окошко. Гусь этот, дождик и мотоцикл нагоняют наверно на старшину печаль.
<Далее опять рукописная вставка> Но только в Карманове дождь идет еще мельче, еще холоднее, и гусь кармановский давно уж спрятался под мотоцикл, а старшина Тараканов задумчиво глядит на него в окошко. Дождь этот, гусь этот и этот мотоцикл нагоняют на старшину печаль и размышления о жизни.
<Далее опять машинопись> – Сбрить что ль усы? – думает старшина. – Все люди, как люди, а я усы отрастил.
            А может быть старшина думает по-другому:
            – Сроду не стану брить усы. Усы мужчину красят. Вот обрезать их маленько, подравнять – это можно. А то разрослись, дьяволы, что твоя картофельная ботва.
            Но скорее всего и такие мысли не приходят старшине в голову.
            – Чего их зря подрезать, – может быть, думает он, – Пускай развиваются. Ус любит рост, длину. А на картофельную ботву они не похожи, скорей уж на лук. Да и что это вообще за чепуха – сравнивать усы с огородными культурами?
            Так рассуждает старшина Тараканов или иначе, в одном мы с ним согласны: сравнивать усы с огородными культурами – гиблое дело. Лучше уж сравнить их с таволгой, которой много на сырых кармановских лугах. Таволга – вот поэтичное слово, жалко, что никак не подходит оно к усам.
            К тому же наступила осень, таволга отцвела, стебли её пожелтели, и ветер обломал их.
            Осень пришла в город Карманов и в деревню Сычи.
            <Вставка – рукопись> Дождь, дождь висит над Москвой. И над Сокольниками, и над Чертановым, и над Беляевым-Богродским. Тучи лохмами распустили свои вялые гривы, и никак не поймешь, что они там делают, в этом сером небе. Никуда они не бегут и не ползут, не наваливаются, а только лишь мнутся на одном месте. Мнутся, мнутся и мелкий сонливый сетчатый сыплется из них дождь.
            Кто это сказал, будто тучи похожи порой на лихих коней?
            Нету в них ничего гордого и сильного, только лишь вялость и озноб
            Дождик висит над Москвой, над московскими пригородами и, конечно, над городом Кармановым.
            <Далее снова правленая машинопись> Осень пришла в город Карманов.
            Осень навалила на шиферные крыши бледнолимонных липовых листьев и замесила на дорогах такую грязь, выбраться из которой мог только милицейский мотоцикл. А какой-нибудь там гражданский ИЖ вязнул беспрекословно. Два что ль или три прохожих пытались перейти через дорогу, да так и застряли в грязи и стоят уже вторую неделю, печально дожидаясь заморозков или вертолёта.
            Осень пришла и в деревню Сычи, и Евлампьевна только радовалась, что выкопала картошку до дождей.
            А вот старшина Тараканов выкопать картошку не успел. Поэтому он глядел в окно на гуся, забившегося под мотоцикл, и ни секунды не думал об усах. Он шевелил ими, подозрительно глядя на небо, из которого всё время сочился дождь, как сок из недозрелого арбуза.
            – Когда ж он кончится! – сказал старшина, – Когда же, наконец, он перестанет, и я выкопаю картошку на своем приусадебном участке!
            – Да уж, картошку мочить нельзя, – отозвался милиционер Фрезер, который сидел за столом и читал журнал «Вокруг света», – Картошку мочить – зараз погниёт.
– А перестанет дождь – и опять времени не будет. Начнутся происшествия.
– Уж это, так точно, – отозвался, зевая, Фрезер. – Которые жулики выкопали до дождей – те жулить и начнут. А те, кто не выкопали – копать станут.
– А помолчал бы ты, – рассердился внезапно старшина. – Тоже мне философ. Читай – помалкивай. Застегни пуговицу.
– Слушаюсь.
Тускло, по-осеннему блеснула пуговица в пальцах Фрезера, да и кокарда его на форменной фуражке мерцала довольно пасмурно.
Дверь в дежурную комнату бесшумно приоткрылась, и появился капитан Болдырев. Он был в сером плаще мокром, с почерневших его плеч стекали дождевые капли.
– Два мешка картошки, – устало сказал капитан, снимаю свой плащ. – Подозрение падает на Мишку Баранова.
– Это Мишкина работа, – согласился Тараканов, – он каждую осень крадёт в совхозе два мешка картошки. А я вот свою выкопать не успел.
– А ты, Фрезер, выкопал? – спросил капитан.
– Так точно, получилось двенадцать мешков.
– Ну, вот, ты и займёшься Мишкой Барановым. Сейчас же поезжай в совхоз.
Фрезер спрятал в несгораемый шкаф, и надев милицейский плащ, отправился к выходу.
– Я с Мишкой долго чикаться не буду, – сказал он и, одевши плащ-накидку, стукнул дверью.
Капитан Болдырев подошёл между тем к старшине и пристально оглядел его с головы до ног.
– Эх, усы у Вас хорошие, – сказал капитан, – долго растили?
– Восемь лет, – застенчиво сказал Тараканов.
– Обидно, но ничего не поделаешь, – сказал капитан и печально посмотрел в глаза Тараканову. – Усики придётся сбрить.
<Далее рукопись> Старшина вздрогнул и побледнел.
– Ни за что, – сказал он, – Этого никогда не будет, товарищ капитан.
– Надо, товарищ Тараканов. Для дела надо.
– Никогда, – отчеканил старшина, – Я увольняюсь из милиции.
– Усики осталось носить Вам последний день».
            Еще один фрагмент, два отдельных листа, рукопись: «Гл. 2-я. Повестка. И деревню Сычи обложило со всех сторон дождем. Тучи наваливались одна на другую и никак не могли разобраться. В небе была путаница, <тучи> толкали друг друга плечами, будто ссорились, чья очередь лить.
            Вася работал на ремонте тракторов и целыми днями ходил мокрый и измазанный в мазуте.
            И когда он ложился спать, только один сон приходил ему в голову: лопата вонзается в землю, земля рассыпается и в ней сидит гроздьями белеет крупная скуластая и – вылезает из земли, вываливается лобастая картошка».
            Еще один фрагмент – побольше, рукопись: «Глава вторая. И на Васю, конечно, Куролесова дожди осенние наводили печаль
            – Хоть картошка и выкопана, – думал Вася, – А всё-таки в жизни много неприятностей.
            – Васьк? – говорила Евлампьевна, – Да сходи ты в клуб лес, за опёнками. Что ты всё – трактор да трактор. Опёнок ведь тоже нужно надо насолить.
            – Да какие сейчас, мам, опята? Ну где же они?
            – Известно где, на пенёчках.
            – Нет, мам, знаешь, как бывает: пойдешь за опенками, а принесешь чего-нибудь другого. А трактор – это дело надежное.
            – Ну чего ж в нём надежного? Вон по такой грязи только и ломаются».
            Еще фрагмент, рукопись: «Глава вторая. И на Васю, конечно, Куролесова, дожди осенние наводили печаль. И хотя, конечно, он испытвал некоторую гордость от того, что надел на голову преступнику мусорную урну Единственно радует, – думал Вася, что картошка выкопана. До дождей настроение у него было, конечно, повеселее. Всё-таки, что ни говори, а урну на голову Курочкину он нахлобучил. Воспоминания об этом веселили Васю, они как-то подумали его гордость. Воспоминания об урне веселили Васю и подумали его гордость, но постепенно они стали как-то затухать. Но нельзя же вечно жить мыслями о мусорной урне. Ну, нахлобучил урну, ну, не растерялся. Ну и что? Всё-таки, как ни крути, а урна мусорная урной и останется. Ведь одной урны человеку мало, хочется все-таки новых достижений. Пускай эта урна была только начало, но ведь надо и дальше как-то развивать это дело. И уж если нахлобучивать, так уж что-нибудь помощнее. А то, действительно, бывают такие люди: нахлобучил урну и уж всю жизнь доволен.
            Воспоминания Мысли об урне стали как-то потихоньку затухать и постепенно сами собой перекочевали на картошку, которую надо было выкопать до дождей.
            Но вот картошку Вася выкопал, начались дожди и тут-то пришлось Васе призадуматься. Конечно хорошо, что успели выкопать до дождей».
порт

№ 7

С. 000 Вася и Батон шли по шоссе…
Подразумевается Ярославское шоссе.

С. 000 …и секунду казалось, что Вася поднял его на рога.
Своеобразная месть за «пинджака», которому Батон ранее «рога посшибал».

С. 000 Он закрутился по комнате, будто танцевал бешеный танец лезгинку…
Глава, начинающаяся «кавказским запахом жареного лука и мяса», закономерно завершается «лезгинкой».

С. 000 Издалека-а-а-а // До-о-о-лго// Течёт река // Во-о-о-лга…
Начальные строки песни М. Фрадкина на стихи Л. Ошанина «Течет река Волга» (1962). Песню исполняли Марк Бернес, Владимир Трошин, а также Людмила Зыкина, чье пение отличалось особой протяжностью – наверное, в ее исполнении песня и звучит в умирающем телевизоре.

С. 000 …вынул из кармана перо – острый стальной нож, с рукояткой, набранной из разноцветных стёклышек.
Пером нож называют на блатном жаргоне. Изготовлением ножей с рукоятками из оргстекла особенно гордились умельцы в тюрьмах и лагерях. В одной из предыдущих глав Вася сокрушался о том, что жизнь вместо пера синей птицы подсовывает ему «воронье перо», и вот теперь перед его глазами нож – «блестящее перо размером не больше вороньего».  
<Картинка Нож-перо с наборной рукояткой>    

С. 000 Стой! – закричал он. – Стой, Курица! Стой, дешёвая повидла!
А вот это чистая стилизация под блатной жаргон, хотя после повести К. и мультфильма ПВК ругательство «дешевая повидла» пошло в народ, как «редиска – нехороший человек» из фильма «Джентльмены удачи». На всякий случай, отметим, что словосочетание «дешевое повидло» встречается в русском переводе (Н. Бутыриной и В. Столбова) романа Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества» (Иностранная литература. 1970. № 6 – 8): «Хосе Аркадио Буэндия бросает тридцать дублонов в тигель и, добавив медные опилки, аурипигменты, ртуть и свинец, все сплавляет воедино. Полученный слиток кидает в котел с касторовым маслом и кипятит на сильном огне до тех пор, пока масло не превращается в густое вонючее варево, по виду больше похожее на дешевое повидло, чем на драгоценный металл». Вряд ли Рашпиль читал этот роман, а вот К. – очень даже может быть.

С. 000 Маленький коричневый человечек бежал по рельсам. Прямо на него наваливался паровоз. Сбоку стояла толстенькая коричневая женщина. В ужасе она отшатнулась. И коричневый человек, и женщина, и паровоз были нарисованы на железнодорожном плакате. На нём было написано: ЧТО ТЕБЕ ДОРОЖЕ? // ЖИЗНЬ ИЛИ СЭКОНОМЛЕННЫЕ МИНУТЫ?
Предупредительные плакаты такого типа действительно украшали железнодорожные платформы и станции СССР.
<Фото: Плакат>
Лёва

Полынные были: Рузаевка, Палаевка

   Оригинал взят у uuproschu в Полынные были: Рузаевка, Палаевка
Судьба наконец занесла меня в полынные степи. И вот, вернувшись, я спешу поделиться с вами, друзья, свежими впечатлениями. Сразу оговорюсь, что следов родни я там не нашла никаких, хотя не раз и не два вспоминала предков.
   Начну, как водится, с конца. Эти места я разглядела лишь на обратном пути, перед поездом.
          Рузаевка
Collapse )