Вера (vera_rb) wrote in suer_vyer_,
Вера
vera_rb
suer_vyer_

Category:

Юбилей Татьяны Бек

*


"Из всех моих близких мне людей единственный человек, который прочёл полного "Суера-Выера", - это Татьяна Бек. Таня говорит, что это гениально. Но надо учесть, что Таня меня очень любит, это надо учесть, и тут нечего говорить. Она ко мне относится как к брату, как я не знаю к кому, то есть очень хорошо относится". - Юрий Коваль. "Я всегда выпадал из общей струи" : экспромт, подготовленный жизнью / беседу вела Ирина Скуридина // Ковалиная книга. - Москва : Время, 2008. - С. 346-347.

Журнал "Знамя". - 1996. - № 1.

Татьяна БЕК


Самое сильное читательское событие минувшего года, конечно, "Суер-Выер" Юрия Коваля - сентябрьский номер "Знамени". Автор умер на пороге августа, успев, слава Богу, порадоваться журнальной верстке.

Это вещь - автор определил ее жанр с лукавой гордыней: пергамент - выдающейся органики и загадки, детскости и глубины, простоты и многомерности.

Предтечи - Свифт, Рабле, Сервантес, возрожденческий философский юмор. Кстати, о юморе в нашей сегодняшней литературе вообще. Абсолютно согласна с Александром Межировым (а его новые, дошедшие из Америки, поэтические циклы в "Знамени" и "Вопросах литературы" - тоже событие 95-го: в этих стихах поэт говорит о важнейших материях бытия "С последней прямотой"), заявившим недавно:

Когда в России разрешили юмор,

Он, этот юмор, умер. Нет, не умер,

Но эхо, резонанс, материал

Вдруг утерял.

История со свистом

Кровавое крутнула колесо, -

Остался только Зощенко со Свифтом,

Да с Шукшиным Сервантес. Вот и все.

Да, в этой пергаментной, а не просто анекдотной, в этой на долгие времена традиции и написал свой последний все-таки роман Юрий Коваль. Фрегат "Лавр Георгиевич" (это не фрегат "Паллада" и не крейсер "Аврора", роняет писатель между делом, выстраивая фантазийно спрессованный НЕдокументальный путевой дневник как повод к игре, раздумьям, исследованию нравов и самоанализу) плывет по волнам океана, огибая или не без приключений навещая острова неподдельного счастья... большого вна... голых женщин... пониженной гениальности... посланных на...

Если и признать, что современный русский постмодерн существует всерьез, а не имитируется доморощенной бригадой авангардистского труда, то вот он - одинокий и доподлинный образец. Вот она, наконец, здешняя ровня и Умберто Эко, и Борису Виану - проза Юрия Коваля, сочная и интеллектуально-реминисцентная, пародийная и самодостаточная, инверсионная и прямая. А то бежали группы за "большими" как провинциальные эпигоны: "И мы тоже... И мы то же..."

Ничего вы не тоже.

Юрий Коваль с непомерным богатством ассоциаций и сдвигов пришел в мировую литературу как бы "из детской" (если и так, пошутил бы сам писатель, то - из детской комнаты милиции). Сейчас, когда я думаю о нем уже сквозь безнадежную и обозначившую истинные масштабы границу, то все время вспоминаю его оборвавшуюся жизнь стихами раннего Глазкова:

Не жалейте нас. Нам весело

И в подвалах нищеты;

Неожиданность инверсии

Мы подняли на щиты.

О, как причудлива и свободна его проза! Идиомы кувыркаются, метафоры парят, эпитеты бегают вперегонки и кружатся, клички и прозвища пируют на просторе. Коваль - гениальный сводник слов. Он так умеет подружить или столкнуть лбами слова, порознь нейтральные, что в неожиданно диковинном союзе те обретают свежий и качественно новый звук, смысл, силуэт. Чего стоят его "растительные почки" и "сутулые веки", "дымный мужчина", "полудевятый вал" и "нюхательный воздух"!

Друзья-теоретики (а официальной критикой этот удивительный писатель ни избалован, ни вообще прочитан не был - засунули в нишу "детская литература", и сиди не рыпайся) сравнивают поэтику Коваля то с Ремизовым, то с Олешей. А я бы еще сравнила ее со стилем Андрея Платонова: то же высокое косноязычье словоприслонений (как сказал бы сам Коваль), но у предшественника тон юродиво-трагический, а у наследователя - блаженно-смеховой.

В пергаменте "Суер-Выер", ставшем невольным завещанием художника (он бы сам сказал: откланиванием), есть все. Есть проза и стихи - Коваль же был дивный поэт, прививший обэриутскому стволу крупные цветки русского песенного фольклора:

- Из дальних ли морей

Иль синих гор

Любезный ты вернулся, Никанор?

- Из Турции приехал я, Сергей,

Привез ушных

Серебряных серьгей.

Есть едкая насмешка над учеными мужами, которые в порыве лингво-психиатрического анализа - Коваль сжимает свой гротеск до предела! - спускают буквам штаны и задирают юбки, определяя пол гласных и согласных.

Есть тут и блистательная литературная пародия на эротическую мистику (голая женщина Гортензия с шестью грудями), на философскую лирику пониженной гениальности (поэт Калий Орарат), на большевистские лозунги, на речи эмигрантов, вывезших на свои острова все московские бани - от Тетеринских до Сандунов: "Тело - голое! Сердце - открытое! / Грудь - горячая! Хочется жить! / В наших банях Россия немытая / Омовенье спешит совершить!". Они пели и плакали, вспоминая далекую Россию.

- Мы-то отмылись, - всхлипывали некоторые, - а Россия..."

Но Коваль не был бы Ковалем, если бы каждая его сатира не выворачивалась, играючи, наизнанку. Капитан-патриот шепчет лирическому герою: "Бежим... Мы здесь погибнем. Лучше ходить немытым, чем прокиснуть в глубоком наслаждении". Два гротеска, как зеркала, смотрят друг в друга. Проблема диалектически двоится.

Гротескное раздвоение - вообще сокровенный мотив Коваля. Части двойной фамилии персонажа Суер-Выер страстно ревнуют друг к другу. В другом месте писатель реализует затертую метафору "покинуть себя", и "покинутый собою" мучительно тоскует по убежавшему от себя самого. А за всей этой игрой - жизнь в ее неукротимой сложности.

И - переклички с Пушкиным, Лермонтовым, Чеховым, Блоком, Есениным.

И - постоянный иронический взгляд на свою прозу со стороны, сбоку, искоса. Даже сноски и комментарии становятся блистательной и парадоксальной художественной плотью.

И - принципиально важные, весьма серьезные, почти романтические (если бы не смехаческая завеса) максимы: "Некоторые люди, имеющие позу, охотно ее меняют, а с потерей позы теряют и лицо". Важнейшая жизненная установка, как легкая нить, продернута сквозь болтовню и в соседнем диалоге, когда подвыпившие герои рассуждают о том, почему на материке так редко встречаются люди золотые одновременно в прямом и в переносном смысле. "Золотых в переносном - полно, но все они нищие до мозга костей. Только чуть разбогатеют - сразу переносное золото теряют". Такое вот хмельное, игровое, отстраненное переосмысление библейской заповеди (они все выстраданы и воссозданы Ковалем как бы заново и как бы впервые).

Коваля неизменно волновала проблема подлинности и мнимости, натуральности и кажимости.

Сам он был личность и талант грандиозной подлинности - перо мое сопротивляется писать в заметке о нем глаголы прошедшего времени.

Он-то предчувствовал скорый и внезапный финал. На горько интуитивной ноте пергамент и завершается: "Сокращался остров, уменьшался. Я убивал его своими шагами. Пройти до конца оставалось совсем немного... Я это ясно увидел и решил закончить этот пергамент. Закончим его внезапно, как внезапно кончится когда-то и наша жизнь.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО, В КОНЦЕ ЕГО, КОНЕЧНО, УЖЕ НЕ БУДЕТ..."

Нет, будет. Слово Юрия Коваля будет всегда, пока есть кириллица, речь вообще и жизнь на земле, а также в океане с его разнообразными островами.

Это было главное чтение (я читала пергамент еще в рукописи, значительно превосходящей журнальный вариант) года, главная радость и главное горе.

Источник: http://magazines.russ.ru/znamia/1996/1/kritica.html


Подборка различных публикаций Татьяны Бек о Юрии Ковале: http://community.livejournal.com/suer_vyer_/123833.html
Tags: Суер-Выер, други - Бек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments