Ольга Ерёмина (erema_o) wrote in suer_vyer_,
Ольга Ерёмина
erema_o
suer_vyer_

Categories:

Лодка - 14

Проекция
Глава XXIV «Сила малосольных огурцов»

Дух захватывает, когда читаешь астафьевскую «Оду русскому огороду». Вот где речь русская, исконная, и дух подлинности не выветрится вовек.
Виктор Петрович Астафьев рос в деревне, ощущал жизнь на земле как родину. Коваль – горожанин, и к пониманию родства с землёй он шёл иным путём.
Есть своеобразная перекличка между знаменитой «Одой…» и «Самой лёгкой лодкой…». Тема её – огурец. Чтобы вполне ощутить эту перекличку, я дам полную цитату, посвящённую огурцу:
«В согретой гряде напревали серенькие грибки и тут же мерли, ровно ледышки, истаивали бесследно. Выступали реснички травы в борозде, кралась на гряду повилика, и в душу сеяницы начинали закрадываться сомнения: всхожее ли семя было? Но вот в одном-другом чёрном глазу лунки узким кошачьим зрачком просекалось что-то. Примериваясь к климату, промаргиваясь на свету, зрачок расширялся и не сразу, не вдруг обнаруживал два пробных, бледных листика. Настороженные, готовые запахнугься от испуга, они берегли в тёплой глуби мягкую почку огуречной плоти, робкий зародыш будущего растения. Пообвыкнув, укрепясь, собравшись с духом, два листочка выпускали на волю бойкий шершавенький листок, а сами, исполнив службу, отдав всю свою силу и соки свои, никли к земле, желтели и постепенно отмирали, никому уже не интересные и никем не замечаемые. Огуречный листок, воспрянув на свету, тоже робел от одиночества, простора земли и изобилия всякой зелени, принюхивался недоверчиво к лету, зябко ежась и цепенея от ночной изморози.
Нет, не закоченел до смерти огуречный листок, удержался и потянул по зелёной бечёвке из мрака навозных недр лист за листом, лист за листом, там и усики принялись браво завинчиваться на концах бечёвок, пополз листной ворох в борозде, так и прёт друг на дружку. И, как всегда неожиданно, засветится в одной из лунок, в зелёном хороводе, жёлтенький цветочек, словно огонёк бакена средь зелёной реки.
Живая искорка – первовестник лета! Первый цветок этот всегда почти являлся пустоцветом, потому что солнца, тепла и сил его хватало лишь на то, чтоб цвесть. Но, как бы указав дорогу цветам, более стойким, способным и плодоносить, пустоцвет быстро угасал, свёртывался, и его растеребливали и съедали земляные муравьи.
Под жилистыми листами, под зелёными усатыми бечёвками светлело от желтых огоньков, гряда, что именинный пирог, пламенела цветами, и хоровод пчёл, шмелей, шершней, ос вёл на них шумную и хлопотливую работу.
Глядь-поглядь, в зелёном притихшем укрытии уже и огурчишко ловко затаился, пупыристый, ребристый, и в носу у него шушулиной сохлый цветок торчит. Скоро выпала шушулина, и под ней скромно и чисто заблестело белое рыльце огурца, лучиками простреленного до круглой жунки. Зябкие прыщи, морщины выровнялись, огурец налился соком, заблестел, округлился с боков, и ему тесно стало под листьями, воли захотелось. Вывалился он, молодой, упругий, на обочину гряды, блестит маслянисто, сияет, наливается и укатиться куда-нибудь норовит.
Лежит огурец-удалец, дразнится; семейство ревниво следит друг за дружкой, особенно за мальчиком, чтобы не снял он огурец-то, не схрумкал в одиночку. Съесть огурец хочется любому и каждому, и как ни сдерживайся, как ни юли, проходя по огороду, обязательно раздвинешь руками резные, цепкие листы, подивуешься, как он, бродяга, нежится в зеленом укрытии, да и поспешишь от искушения подальше.
Но, слава тебе Господи, никто не обзарился, не учинил коварства. Уцелел огурец, белопупый молодец! Выстоял! Бабка сорвала его и бережно принесла в руках, словно цыпушку. Всем внучатам отрезала бабка по пластику – нюхнуть и разговеться, да ещё и в окрошку для запаху половина огурчика осталась.
Окрошка с огурцом! Знаете ли вы, добрые люди, что такое окрошка с первым огурцом! Нет, не стану, не буду об этом! Не поймут-с! Фыркнут ещё: «Эка невидаль – огурец! Пойду на рынок и куплю во какую огуречину – до-о-олгую, тепличную!..»»

Почти в тон Астафьеву, но с доброй шутливой искрой продолжает Коваль оду огурцу:
«В жизни я и прежде не раз полагался на малосольные огурцы. В печали и в радости огурец был мне верный товарищ, помогал найти себя, принять решение.
Стоит порой в минуту колебаний откусить огурца – и вдруг просветляется взор. Если есть в голове твоей усталая мысль, если есть на душе тревога и туман, огурец всегда отведёт её, сгладит, оттянет. Малосольный огурец оттягивает.
Полупрозрачный, пахнущий укропом и окрепшим летом, совсем немного соли добавляет он в нашу жизнь, но облегчает душу.
О, лекарственный!
Капитан-фотограф выудил из рюкзака ещё пару огурцов, сунул огурчик Орлову, и с минуту мы трое хрумкали, разглядывая друг друга».
Превращая оду в шергинскую скоморошину, чуть ниже автор именует огурец уже иначе:
«Между тем огурец капитана оказался мощней моего. Засосав препарат вместе с хвостом, капитан хлопнул Орлова по плечу…»
Такая скоморошина необходима. Человеческое восприятие обычно – синусоида, мы не можем долго находиться на накале пафоса, на вершине осознания. Нужна разрядка, и ею становится ода огурцу.
В игре с выражением «московское лицо» явственно слышен голос Гоголя, ассоциации с его «значительным лицом» в «Шинели».
На попытки Орлова рационально объяснить своё появление на берегу Акимки капитан отвечает: «Как же это «нас догнать»? Догнать-то ведь нас невозможно».
При всей абсудрности этого замечания оно совершенно справедливо, просто речь идёт о разных пластах тумана, разных слоях бытия. В слое трансперсонального опыта людей, только что переживших трансформацию, догнать действительно невозможно. А автобусом и ногами по земле – почему же нет? Но сочетание двух реальностей с трудом совмещается в сознании путешественников. Капитан, обращаясь к Орлову, выражает это словами: «Я тебя как-то не вижу».
Орлову явно требуется объяснение, почему это друг ему не рад.
И тут мы с вами впадаем в соблазн, но соблазн необычного рода: нас тянет разобрать, проанализировать диалог рассказчика, капитана и Орлова как реально происходившую беседу, объяснить причины, побудившие героев произносить те или иные реплики. А вот этого как раз делать нельзя. Потому что при всей тонкой психологичности диалога, при попытке Орлова сделать из капитана модель для манипулирования и при жёстком ответе капитана Орлов здесь не есть Орлов. Как и проявляющаяся в конце главы неожиданная «эта», Клара Курбе, не есть Клара.
На холме у Илистого озера герои в изменённом состоянии сознания пережили трансформацию, обрели способность особого видения. Точнее, не обрели, а проявили в своей душе. А там, где поработал проявитель, требуется закрепитель. Способность эта только тогда останется с тобой, когда ты сможешь использовать ей применительно к своей жизненной ситуации, заглянуть этим особым взором в свой внутренний мир.
Мы будем говорить об Орлове и Кларе, появившихся на берегах Акимки, не как о живых людях из плоти и крови, но как о проекциях сознания рассказчика.
Редкий человек обладает смелостью и умением видеть вокруг себя живых людей, а не свои модели, не проецировать на окружающих свои представления о том, какими должны быть эти люди. Разочарование в человеке мы обычно испытываем тогда, когда он отказывается оставаться лишь экраном для наших проекций, заявляет о себе как о живом существе. Подробно о проекциях рассказывает психолог-юнгианец Роберт Джонсон в своей книге «МЫ: Глубинные аспекты романтической любви».
В данном случает рассказчик создаёт образ, соответствующий его представлению о поведении друга. Друг, осознав свою ошибку, должен кинуться вдогонку за уплывшим товарищем. Создаётся проекция идеального друга: «Он-то мучился, он-то переживал, он-то рвался догнать друга – и догнал…» Не так ли мы порой мечтаем, чтобы нас догоняли, искали, чтобы за нами побежали и сказали: «Прости». Однако идеальный образ тут же вступает в жёсткое противоречие с реальностью: в лодке всего два места, и они уже заняты.


Бабка Синюшка
Глава XXV «Шуршурин дом»

Влюблённый в Коваля читатель, знающий, что у героев есть прототипы, и даже лично знакомый с этими прототипами, не может сразу принять мысль о проекциях. Но ведь первая, реалистичная повесть называлась «Плавание на «Одуванчике»», и её проблематика совсем иная. Мы же разбираем не её, а «Самую лёгкую лодку в мире», которая хоть и создана на жизненном материале, построена совсем по иным законам. Именно с этой позиции становится полностью понятным вскрик, почти отчаянный возглас рассказчика после известия о приезде Клары:
«Выход к мою, всю жизнь я искал выход к морю, мечтал о корабле и построил лодку и вот наконец уплыл, распрощался. Нет, я не забыл оставленных людей, но всё-таки ушёл от них надолго, а может, и навсегда. Ведь никогда не знаешь, вернёшься ли туда, откуда отплывал. И в душе я всегда прощаюсь навеки, на всякий случай.
А тут – выход к морю, самая лёгкая лодка, и уже нанюхался болотных газов, и оторвался, оторвался, и вдруг опять – Орлов, да и не только Орлов, там где-то и Клара.
Значит, я не оторвался, значит, надо ещё шевелить, бить веслом?»
В этом великая мудрость: оторваться от своих иллюзий, от своих представлений о людях невозможно механически, даже под воздействием мощного трансформатора. Можно научиться их видеть и осознавать, и лишь длительная, самостоятельная, осознанная работа с проекциями поможет их изжить и научить видеть живых людей. И любить их.
Значит, мало «оторваться», надо «ещё шевелить, бить веслом».
И рассказчику, обретшему свою Лодку-Аниму, надо научиться видеть живых женщин из плоти и крови, не проецируя на них свои представления. Не проецировать Аниму, осознать её частью своей самости и в то же время некую её отдельность.
События происходят во внутриличностном пространстве, капитан обозначает своё понимание: «Это не Орлов, – прошептал капитан. – Это подделка». Нельзя заходить в дом, это опасно, считает капитан: проекции могут взять в плен, заслонить вдруг возникшее осознание с помощью майи.
Резкий когнитивный диссонанс путешественники испытывают, услышав слово «покататься»: «Мы тут мучаемся в болотах, тонем и мокнем, преодолеваем, а они приехали «покататься»! Чёрт знает что!»
Образ Клары, появившейся навстречу герою, – типичная, я бы даже сказала, архетипическая проекция мужской анимы на женщину. «Земляничная калиточка», явно происходящая из «Земляничного окошка» Рэя Брэдбери, сразу указывает на это:
«Ему снилось, что он затворяет наружную дверь – дверь с земляничными и лимонными окошками, с окошками цвета белых облаков и цвета прозрачной ключевой воды. Вокруг большого стекла в середине распластались две дюжины маленьких окошек цвета фруктовых соков, и студня, и холодящих леденцов. Он хорошо помнил, как в детстве отец поднимал его на руках: «Гляди!» И через зелёное стекло мир был изумрудным, цвета мха и мяты. «Гляди!» Сиреневое оконце превращало всех прохожих в фиолетовые виноградины. И наконец – земляничное окошко, которое преображало городок, несло тепло и радость, весь мир озаряло розовым восходом, и стриженый газон казался привезённым с персидского коврового базара. Земляничное окошко, самое чудесное изо всех, исцеляло людей от их бледности, делало холодный дождь теплым и превращало в язычки алого пламени летучий, мятущийся февральский снег».
Наш герой умывается у рукомойника – и вдруг сзади слышится шорох:
«Из палисадничка, из какой-то земляничной калиточки в заборе вышла Клара Курбе.
В сарафане, украшенном голубыми цветочками, босиком, с распущенными до плеч волосами. В руках она держала блюдо, наполненное и смородиной, и малиной, и крыжовником».
А вот и архетип – образ девицы Синюшки, которая покажется лишь гораздому, да удалому, да простой душе:
«Стоял-стоял Илюха – никого нет. Надоело уж ему ждать-то, тут сбоку зашуршала трава. Поворотился Илюха в ту сторону. Видит — девчонка подходит. Простая девчонка, в обыкновенный человечий рост. Годов так восемнадцати. Платьишко на ней синее, платок на голове синий, и на ногах бареточки синие. А пригожая эта девчонка — и сказать нельзя. Глаза – звездой, брови – дугой, губы – малина, и руса коса трубчатая через плечо перекинута, а в косе лента синяя.
Подошла девчонка к Илюхе и говорит:
– Прими-ка, мил друг Илюшенька, подарочек от чистого сердца.
И подает ему своими белыми рученьками старое бабки Лукерьи решето с ягодами. Тут тебе и земляника, тут тебе и княженика, и жёлтая морошка, и чёрная смородина с голубикой. Ну, всяких сортов ягода. Полнёхонько решето».
Так описал бабку Синюшку, способную подарить доброму молодцу богатство, Павел Петрович Бажов в сказе «Синюшкин колодец». Образ Анимы, которую предстоит познать мужчине. Но Синюшка – мифический персонаж, а вот на живую девушку этот образ проецировать не след. Иначе этот образ берёт мужчину в плен:
«Клара поставила тарелку на ступеньку, подошла по мне поближе и вдруг поцеловала меня в губы».
И поцелуй Майи прилипает, прирастает к губам, «как гриб-трутовик к берёзе».


Тарантул
Глава XXVI «Нога в крапиве»

Описание обеда у шурина Шуры захватывает воображение, как хороший экшн. Но мы не будем в подробностях вспоминать, как выяснилось, что в крапиве лежит каменная Шуршурина нога и летала и дралась рука Лёхи Хоботова.
В свете нашего разговора важен эпизод взаимодействия за столом Орлова и Клары:
«В общем хоре летающих рук я не замечал рук Клары. Девушка Клара Курбе как-то терялась за столом и руки свои прятала под скатертью. Зато уж орловские длани парили вокруг Клары и пикировали каждую секунду на её тарелку, с голубиной ловкостью подкладывая то грибок, то луковку.
– Скушай сальца с горчичкой, – ворковал Орлов, и Клара благодарно улыбалась. Давясь горчичными слезами, жевала сало.
Орлов, однако, не унимался. Следующим заходом он тащил ей без разбора и пельмень, и сотовый мёд. Клара, к удивлению, глотала всё это как тарантул».
Освободиться от образа близкой и прекрасной Синюшки необычайно трудно. Даже поведение Клары за столом, резко контрастирующее с этим образом, не разрушает его.
Одновременно рассказчик видит, что Орлов лукавил, когда говорил о полном отсутствии у него чувства к Кларе. Он приехал с девушкой, а раз приехал, то вроде как имеет первоочередное право за ней ухаживать, то есть считает в некотором роде своей.
Клара за обедом – девушка, которая принимает как должное все проявления мужчины. О таком образе мечтают многие мужчины: всё принимающая, ничему не противоречащая, ни с чем не спорящая. С ней можно вести себя как с куклой: кормить, наряжать, в машине катать и хвастаться перед другими дорогой красивой игрушкой.
Но такая кукла со временем уничтожает, заглатывает самого мужчину, как самка тарантула пожирает самца после оплодотворения. Почему так? Проекция подобного образа на реальную женщину со временем доходит до крайности, песочные часы переворачиваются, знак резко меняется, и женщина из плоти и крови, поглощённая, превращённая мужской проекцией в экран, сама поглощает его.


Карменсита
Глава XXVII «Щучья голова»

В главе «Щучья голова» рассказчик примеряет на Клару иную проекцию, столь возбуждающую мужчин, – образ испанской цыганки Кармен. Напомним его в изначальном варианте, в изложении Проспера Мериме:
«Однажды вечером, в час, когда ничего уже не видно, я курил, облокотясь на перила набережной; вдруг какая-то женщина, поднявшись по лестнице от реки, села рядом со мной. В волосах у неё был большой букет жасмина, лепестки которого издают вечером одуряющий запах. Одета была она просто, пожалуй, даже бедно, во всё чёрное, как большинство гризеток по вечерам».
У Коваля Клара перевоплощается в Кармен с лёгкой подачи Лёхиной летающей руки:
«Дверь распахнулась, и рука Лёхина ворвалась в дом, зажав в кулаке ромашку. Галантно изогнувшись в воздухе, она поднесла цветок девушке.
– Спасибо, – сказала Клара Курбе и тут же вплела ромашку в волосы.
Все дружно зааплодировали. С ромашкой в каштановых волосах Клара была… гм… дьявольски хороша».
Выйдя на крыльцо, она оставалась в этом образе: «Я видел, как сияют и колеблются её глаза, как горит в волосах ромашка».
Роковая женщина, соблазнительница, своевольно играющая мужчиной, доводящая его до гибели. Так притягателен для многих этот образ!
Капитан предлагает рассказчику выйти на крыльцо. Он мелко и нервно дрожит, рассказывая о своём открытии: Орлов и Клара – не настоящие, это Папашка подсмотрел сны героя – и раздвоился. Клара – это щучья голова, Орлов – медвежья. Солярис, ткущий майю, создающий образы из снов.
Сцена на крыльце достойна гоголевского «Вия»:
«Я поднялся на цыпочки, заглянул в окно и вздрогнул. Вся компания, что сидела за столом, – и Кузя, и шурин, и Лёха Хоботов, и Орлов с Кларой – все смотрели в окно, прямо мне в глаза. Я отпрянул».
Многие читатели, воспринимающие Клару как живого человека, говорили, что эта девушка им категорически не нравится, вызывает неприязнь. Но мы помним, что Клара – не человек, а экран для проекций героя, это «гидра», как говорит капитан. Потому как проекции по сути – это образы, порождённые внутренним ожиданием, неотрефлексированные, не имеющие ничего общего с реальной женщиной.
Tags: - Ковалеведение и ковалелюбство, Самая легкая лодка в мире
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments