Ольга Ерёмина (erema_o) wrote in suer_vyer_,
Ольга Ерёмина
erema_o
suer_vyer_

Categories:

Лодка - 11

От вторжения в макарку до встречи с Аверьяном.

Магическая тройка
Глава IX «Вторжение в заросшую макарку»

Вернёмся к ракам. Точнее, к Парсифалю, о котором повествует средневековым читателям Кретьен де Труа.
Наивный юноша Парсифаль, встретив Красного Рыцаря, потрясён видом его доспехов и его мужественностью. Оказавшись при дворе короля Артура, он был посвящён в рыцари, и первым его желанием было получить коня и доспехи Красного Рыцаря. Король Артур позволяет ему это. Встретившись в пути с Красным Рыцарем, Парсифаль в сражении убивает его и завладевает вожделенными доспехами. Огромная энергия, символизирующая силу инстинкта, поступает в распоряжение новоявленного рыцаря. До предела заряженный полюс маскулинности (проявляемой часто через работу сознания), соединённости с силой инстинкта даёт возможность ощутить вполне полюс феминности (проявлеяемой через интуицию) и полюс Космоса.
Наши герои тоже вступают в сражение с рыцарями – чёрными, потом они оказываются красными – и наполняют путешественников жизненной энергией. Раки – пограничники, они могут передвигаться и по суше, и в воде. Герои приобретают эту особенность раков, ибо их путь по макарке странен – это путь и не по воде, и не по суше. Им приходится то веслаться, то продираться сквозь траву, выдёргивая её с корнями.
Для сказок всех народов характерно магическое число «три», воплощение магической неустойчивости мира. Это некий доминантсептаккорд, которые неизбежно тяготеет к «четвёрке» – тонике.
Три препятствия лежат на пути героев к Багровому озеру. Первое – «почерневшая сучковатая берёза». Её преодолевают, наступая на неё и притапливая. (Я как опытный турист-водник могу сказать, что описанный способ преодоления завалов встречается достаточно часто.)
Второе препятствие – полузатонувшая ель, настоящий «еловый крокодил». Его удаётся подпереть, и герои проплывают под ним. Это важно: тактика меняется в зависимости от преграды.
Третье бревно на пути оказывается не бревном, а огромной, прямо-таки гигантской рыбиной. Капитан тычет в «бревно» веслом, и оно уплывает само. У капитана-фотографа возникает резонный вопрос: может, это сам Папашка?
Другие постоянно встречаемые препятствия – чарусёныши и травы. В нашем случае чарусёныши можно рассматривать как воплощения Майи – иллюзии, создаваемой нашим воображением. Болотные травы, высоко поднявшиеся на удобренном торфом болотистом дне, символизируют постоянные наши мысли, продукт работы сознания. Обычно наше сознание, запущенной раз, не в силах самостоятельно остановиться. Это похоже на то, как Парсифаль, вскочив впервые на коня Красного Рыцаря, не мог, не знал, как останови коня и проскакал весь день, пока конь по какой-то причине не встал сам. Болотные травы сознания растут сами по себе, не подчиняясь бессознательному, и человек часто не может увидеть своего истинного пути среди высоких трав.
Крёстный отец Парсифаля Гурнамонд дал ему совет отправиться на поиски Чаши Грааля, ибо это единственная цель, достойная настоящего рыцаря. Достигнув Чаши, надо было задать вопрос: кому служит Чаша Грааля? Крёстный отец положил на Парсифаля зарок: ему нельзя соблазнять женщину и быть соблазнённым ею.
К теме соблазна и женщины мы обратимся позже. Сейчас мы вместе с рассказчиком-Парсифалем вплотную подошли к Замку Грааля, где живёт Король-Рыбак: «Вдруг внезапно, совсем неожиданно макарка кончилась. Перед нами была трава, только трава – таволга, вех, молочай – и никакой макарки». Так и Парсифаль: он оказался в дремучей чаще, и встретившийся ему человек поведал, что в тридцати милях вокруг нет ни одного жилья.


Первая встреча с Чашей Грааля
Глава X «Папашка с багрового озера»

Вскоре Парсифаль увидел рыбаков, один из которых показал ему дорогу. Юный рыцарь послушал его и увидел замок, в который надо было попасть по подвесному мосту.
Герои наши решают пробиваться через заросли травы. Трава закрывает всё, даже если встать ногами на сиденье лодки. Так и мы порой впадаем в сомнения, находясь совсем рядом с целью, но псевдорациональными доводами заставляем себя вернуться назад и подождать, навсегда теряя возможность обрести истину.
Рассказчик впадает в искушение вернуться, но капитан проявляет истинно мужскую решимость: «Назад пути нет». И уточняет: «Дело не в бревне. Дело в том, что я не из тех людей, которые возвращаются». Рассказчик смотрит на своего напарника новыми глазами, понимая, что он капитан по праву. И соглашается: «Я тоже не из тех, кто возвращается. Выдирай траву».
Герои вступают на подвесной мост: «Ударом весла капитан вогнал нос лодки в заросли и принялся немедленно выдирать траву. <…> Постепенно втащили мы лодку в неизвестное пространство, и дебри болотных трав сомкнулись за нами».
Капитан выдернул огромный куст травы, и перед рыцарями открылась свободная вода: «Небольшое, совсем круглое, лежало Багровое озеро среди болотных трав».
Вот всей огромной России с тысячами озёр есть единственное реальное озеро с названием Багровое. Находится оно на Чукотке. Ясно, что это название вторичное, дано оно топографами или геологами, людьми образованными. В центральной, исконной России озёр с таким названием нет. И быть не может. В народе цвет крови называют рудым, саму кровь часто именуют рудой. (Этимологически родственно французскому именованию красного цвета.)
Прилагательное багровый носит в русском языке книжный оттенок. Оно сродни другому прилагательному – багряный, означает по сути то же цвет, но отличается тонким нюансом значения. Багряный – говорят о цвете ткани, с лёгкой руки Пушкина – о красках осени. Багровыми бывает цвет пожара и крови. «Его лицо побагровело» – говорят о человеке, лицо которого от гнева или ярости налилось кровью. Багровый – цвет крови.
Чаша Грааля наполнена кровью Христа.
«Не вижу признаком багровости», – размышляет капитан, так как вода в озере черна. Он недолго предаётся размышлениям и начинает сыпать в воду геркулес, чтобы приманить рыбу. Геркулес – дроблёный овёс, из которого варят кашу, но это и имя древнегреческого героя, воплощения мужественности.
И внезапно происходит чудо: неожиданно появившееся солнце пронизывает воду, озеро преображается, и обыденное, житейское сразу становится мелким, глупым перед спокойным и даже грозным молчанием озера.
Озеро, освещённое солнцем, открывает героям свою душу – Аниму, которую они стремятся познать:
«В тишине послышался плещущий шелест.
Я оглянулся и увидел, как из воды высунулся чёрно-зелёный конический бутон. Из бутона, как из приоткрытого рта, показался ослепительный язычок.
Бутон открывался на глазах, превращаясь в кувшинку-лилию с яркой солнечной сердцевиной. И тут же по всему озеру распластались кувшинки. Они таились под водой, ожидая солнца».
Прекрасная дева Бланшфлёр – белый цветок, душа Парсифаля. Белая лилия – символ чистоты, неподобный образ Христа. Прекрасные женщины Замка Грааля, выносящие в своих руках Чашу. Душа озера открылась перед держащими путь.
И воплощение хозяина Замка Короля-Рыбака – огромный окунь с золотым пером, попавшийся на крючок рассказчика.
Чаша Грааля давала собравшимся в Замке всё, о чём её ни просили. Наши герои хотели ухи – и закинули удочки. И получили даже больше, чем могли желать.
Герои наловили окуней, но первый был самым крупным. За спиной капитана рассказчик опустил его в воду, и он, проплыв немного на боку, выпрямился и ушёл в глубину озера.
Первые читатели моего разбора указали, что рассказчик сравнивает мальчика Пашку с окуньком, Папашка воплощается в самого крупного окуня. Сын – Пашка показывает дорогу к отцу – Папашке.
Парсифаль должен был задать в Замке главный вопрос: кому служит Чаша Грааля. И промолчал, находясь под влиянием запрета матери.
Возможно, нашим путешественникам надо было не мечтать в необычайном месте о пище телесной – ухе, а поступать как-то иначе. Но кто, впервые оказавшись в Замке Грааля, ослеплённый его красотой и величием, сможет забыть о земном?
Парсифаль должен покинуть замок.


Помечая путь хлебными крошками
Глава XI «Борьба геркулеса с бесами»

Мы помним, как, впервые оказавшись в «Одуванчике», рассказчик опустил руку в мёртвые воды Яузы, соединился со своей Анимой.
Под воздействием огня-солнца чёрная вода озера становится живой.
Герой повторяет символический жест:
«Протянув руку за борт, я опустил её в воду – в воде рука сделалась красной. Я взялся за скользкий и тугой стебель кувшинки, потянул. Кувшинка нырнула, стала багровой в густой, насыщенной торфом воде».
Герой прикасается к своей Аниме, учится жить с нею, орошённый живой водой.
Что же происходит в Замке Грааля? Не задав нужного вопроса, Парсифаль утром встаёт – и не видит в Замке ни души. Только конь стоит осёдланный, готовый в дорогу.
Тут в наш рассказ входит иная мифологема – мифологема обратной дороги. Вход в макарку потерян, ставы сомкнулись, спрятав его. Когда Мальчика-с-пальчик тащат в заколдованный лес, он помечает свою дорогу хлебными крошками, в другом варианте - зёрнами. В христианстве хлеб, как и рыба, – неподобный образ Христа. Мы будем говорить не об образе Христа, а о некой энергии, мужской силе, проявленной в вещности, которой помечают свой путь герои. Капитан предлагает следы геркулеса на воде – это единственное, что они оставили в озере своего. Капитан рубит травы лопастью весла, но Багровое озеро не размыкает берегов.
Важнейшую роль играет образ нуля, нуль-пространства, в котором оказались заключены герои.
Тут уместно привести большую цитату из нашей с Николаем книги о Ефремове, для которого идея нуля и нуль-пространства была определяющей идеей всего творчества и потребовала глубокого осмысления:
«Здесь мы возвращаемся к такому показательному антропологическому моменту, как отличие между европейской и индийской математикой: в Европе не было нуля. Латинские цифры для этого не предназначены.
Европа находилась под властью идеи так называемого онтологического дуализма, когда мир расщеплён на две крайности, никак друг с другом не связанные. Это ещё манихейская философская традиция (недаром Ефремов упоминает манихейство), и в христианском богословии за долгие века борьбы с манихейством выработалась попытка преодолеть её: Бог и человек в христианстве не связаны ничем, кроме милости Божией. Но на практике дуализм пронизывал все сферы жизни европейского человека. И отношение к нулю как чему-то отвратительному и непристойному долго преследовало европейское сознание. Арабское слово, обозначающее нуль – «сыфр» – несколько веков было ругательством. Пустота, ничто – в этом для европейца таилось нечто сатанинское. Прямолинейное бесконечное увеличение количества – вот математически выраженная европейская идея прогресса, а также накопления духовной благодати и приближения к недостижимой величине – бесконечности, Богу. Однако, так как в рамках бесконечности любая конечная величина стремится к исчезновению, то приближение к Богу всегда может оказаться фиктивным и оставляет сомнение и тревогу.
В Индии изобрели нуль. Арабы это изобретение быстро подхватили, когда завоевали пол-Индии. Арабы были очень смышлёные и активно пользовались чужими изобретениями. В Китае не было числовой записи нуля (в Индокитае была), но существовала такая интересная категория, которая вполне может быть к нему отнесена. Основу китайской философии составляет качание и вечное перемещение Инь-Ян, двух субстанций мира: пассивности и активности, на балансе которых находится путь каждого из нас в этом мире, то есть Дао.
Таким образом, изобретённое Ефремовым нуль-пространство является космологическим Дао, космологическим нулём, соединяющим совершенно разные полярности.
Последствия для принятия идеи нуля были для восточного сознания колоссальны. Если истина в нуле, а микрокосм есть макрокосм, то любая часть нуля является нулём же. Человек, входя в это состояние, становится равен Вселенной и гипотетически может стяжать всю её мощь. Он, находясь в покое, становится центром спирального мироздания, закручивает вокруг себя ураган сил. Если мы выбираем европейскую парадигму познания, то идём путём наращивания вокруг себя бесконечного количества протезов, без которых сейчас никто из нас существовать не может. Объединить эти пути – задача далёкого будущего. Сейчас для нас актуально, что это наша с вами внутрипсихическая задача, потому что если мы не постараемся найти единство внутри себя, то у нас не будет почвы, не будет оснований, чтобы найти это единство в окружающей Вселенной.
Необходимо оговориться. Математика родилась именно как философия в знаках и была сакральна. Нуль придумали философы. Говорить о нуле как о не имеющем протяжённости можно для математики, но не для гуманитаристики, где также существуют зоны перегибов, но они составляют немало времени по часам непосредственных участников. Например, исторически внезапно появляются на мировой арене все этносы. Вот их нет, а через 100–200 лет они уже захватили полмира. Но всегда есть нулевой, пренатальный, инкубационный период, не замечать который – просто отказываться понимать причины происходящего и остановиться на описании внешних событий и внешних связей – то есть без генетической критики. В лучшем случае тогда перечисляется ряд внешних, социально-экономических и политических факторов, всё объясняющих якобы, но по факту их всегда недостаточно. Надо заглянуть вглубь, понять внутреннюю программу развития. Это уже мифология, историческая психология и антропология. Аналогия с трансперсональной психологией и медициной тут почти полная.
Для западной цивилизации является открытием последнего полувека тот факт, что у ещё не рождённого человека есть своя психология, в то время как на востоке порой даже практикуется такая вещь, как уговоры ребёнка не развиваться и не рождаться, если условия проживания обещают быть невыносимыми. Это вообще абсолютно иной мир и иная каузальность. И нуль там – зона самого мощного взаимодействия. Ведь идея восточной медицины и боевых искусств с их акупунктурными точками, энергетическими меридианами и слоями пульсов тоже невозможна без идеи нуля в том или ином виде».

Лишь крошка геркулеса (как ни неожиданны параллели между Ефремовым и Ковалём, но момент юношеской инициации в «Туманности Андромеды» назван именно подвигами Геркулеса – а ведь это фактически и есть первое посещение Грааля), застрявшая на листе кувшинки, помогает найти вход в макарку. Герои находят вход в макарку, и травы смыкаются за ними, закрывая озеро. Тает, исчезает в воздухе волшебный подвесной мост, ведущий в Замок, как только последнее копыто коня поднимается с него.
Образ Багрового озера, как и прочие символы у Коваля, полисемантичен. Его можно трактовать с позиции вышеупомянутой трансперсональной психологии Станислава Грофа. Тогда это будет не менее значимое явление: Багровое озеро – символ матки, которая сжимает, сдавливает младенца перед тем, как он начнёт движение к свету, к новой жизни. Выход из матки там же, где был вход, искать его надо по следу, которое оставило семя – зерно будущей жизни.
Первый раз оказавшийся в Замке Грааля не может задать должный вопрос, ибо находится под воздействием материнского запрета: не задавать вопросы. Человек просто не в силах его задать, ибо только что окунулся в живую воду, только что почувствовал себя цельной личностью, не успев ещё получить нужный жизненный опыт.
И вот герои движутся по пути – казалось бы, по той самой макарке, что плыли утром. Но попадают в иное место, ибо рождающийся ребёнок не может попасть туда, откуда вышел семенем. Пройдя через трансформацию, оживление, нельзя остаться прежним. Надо делать первый вдох и начинать жить самостоятельной жизнью.


Витязи на распутье
Глава XII «Отсутствие молочая»

«Танцуя от найденной геркулесины, мы быстро разыскали макарку…»
В русском языке есть идиома танцуя от печки. Это значит «начиная с самого начала, с самого главного». Можно долго говорить, что печь и матка – понятия одного сакрального круга. Печь рождает хлебы, матка рождает ребёнка. Но мы следует за двумя витязями. Ибо они действительно оказываются в положении витязя на распутье: макарка разделяется на три протоки. Три макарки! По какой плыть?
Герои открыто сравнивают себя с богатырями, вспоминая русские сказки: направо пойдёшь – богату быть, налево пойдёшь – женату быть, прямо пойдёшь – убиту быть. И как подлинный богатыри, выбирают прямой путь.
Мы уже знаем, что, согласно символике Грофа, они не должны и не могут вернуться к Коровьему мосту. Исчезает молочай – символ земного, горького, дикого молока. Нет на пути чарусёнышей – засасывающих игр воображения. Реальность представляется бесконечной протокой, которую внезапно перегораживает обыкновенный рыбацкий закол – «чёртова плотина».
Тут-то и появляется новый персонаж, что внезапно произносит тоненьким голоском: «На уху-то наловили?»


Кармановская вышка
Глава XIII «Травяная Голова»

Пока Травяная Голова разговаривает с капитаном о том, можно ли проплыть дальше, пока она соблазняется тройной ухой с картошечкой, рассказчик замечает, что под Головой нет тела. Капитан укоряет его: что такое городишь, нанюхался болотных газов, вот и чудится невесть что.
Когда капитан помогает товарищу выбраться на закол, происходит чудо: «Во весь рост поднялся я над болотом – и голова моя закружилась. Я увидел просторный зелёный мир вокруг – зеркала озёр, поблёскивающие там и сям, еловые леса за озёрами и снова за лесами озёра, какие-то за озёрами холмы, дальние деревни на их склонах, и совсем чудесными оказались три сосны неподалёку от нас. Бугром поднимался под соснами берег, и по бугру этому ходили коровы».
Да, в таких просторах «любой голове захочется поболтаться свободно. И я пожалел, что моя бедная голова не может прокатиться колобком по этому миру. Уж она бы погуляла там и сям…»
Пробежав глазами эти абзацы, пытливый читатель вернётся к названию главки и спросит: а при чём здесь, собственно, какая-то Кармановская вышка, именуемая капитанским мостиком?
Давайте откроем детективную повесть Юрия Коваля «Пять похищенных монахов»:
«И мы полезли наверх, на кармановский капитанский мостик.
Ступеньки заскрипели у нас под ногами, запели на разные лады.
Снизу, с земли, мостик не казался таким уж высоким, но когда мы забрались на самый верх, встали на капитанское место, я понял, что никогда так высоко не поднимался.
Здесь, наверху, дул свежий ветер, мостик скрипел, как старый корабль, и лужа, лежащая внизу, добавляла морских впечатлений. Но я и не глядел на лужу, слишком мелка, незначительна была она и становилась все меньше, зато шире разворачивался город Карманов, с его переулками, красными и серыми крышами, рынком, вокзалом, башнями бывшего монастыря. <…>
Ветер задул сильней, и капитанский мостик поплыл, качаясь по волнам над городом Кармановом, который стал отчего-то уменьшаться, и все шире открывался горизонт. Я увидел за городом озимые поля, речку Кармашку с вековыми ивами, склонившимися над водой, синие далёкие леса, а сразу за лесами близко, совсем близко показалась Москва, будто из-под земли выросла Останкинская башня и высотное здание у Красных ворот.
Оказывается, с кармановского мостика видно было очень далеко, и чем дольше стоял на нём человек, тем дальше, тем шире видел он. Скоро видели мы не только Москву, а совсем уж далекие южные степи и горы, которые синели над ними. Ясно была видна двуглавая снежная вершина – Эльбрус».
Встав из лодки на закол, можно увидеть, конечно, больше, чем сидя практически на уровне воды. Но не об обычном человеческом зрении говорит нам автор. О зрении духовном, когда душа словно бы поднимается, выходит из физического тела и обнимает взглядом весь подсолнечный мир.
Вёрнемся на закол. По кочкам, по жёрдочкам герои, обвешанные рюкзаками, добрались вслед за Травяной Головой до берега.
Tags: - Ковалеведение и ковалелюбство, Самая легкая лодка в мире
Subscribe

  • Любимые цитаты

    * Фото Виктора Белова. "Есть на свете такие люди, которые умеют убегать. Сидят, сидят вместе со всеми за дружеским столом, едят, пьют, смеются…

  • Спасем церковь в Чистом Доре!

    Деревянная церковь Николая Чудотворца в деревне Чистый Дор Кирилловского района Вологодской области находится в аварийном состоянии. В крыше -…

  • Заветная книга капитана-фотографа

    * Дорогие и любимые друзья! Вот мы с вами живём и ведь совсем не знаем, что недавно вышла в свет прекрасная книга великого друга ЮрийОсича -…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments