?

Log in

No account? Create an account
Юрий Коваль, писатель и художник
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]

Saturday, July 22nd, 2017

Time Event
1:59p
Про Лодку и технику
Друзья, хочу предложить вашему вниманию мои мысли по несколько необычной теме:
- «Лодка» и современная техника. Техника, конечно, не современная нам, а современная Лодке.

Так вот.
По мере прочтения повести обращаешь внимание, что ее антураж почти совпадает с девятнадцатым веком. Поиск бамбука, обсуждение компанией друзей произведений искусства и своих планов, наконец, само путешествие - как будто проходит не в стране, в которой уже произошла промышленная революция. Автор живет так, и так рассказывает , как будто бы и сам хочет аккуратно обойти новые приметы времени, и не испортить ими читательское восприятие.
Сам автор дает этому объяснение, и его позиция выражена ясно: он – душа «граммофонная», а не «магнитофонная». Его стихия – это тишина и крик дергача, а не городской автомобильный гул, и технические фокусы. Ему милы, и им воспринимаются все, что натурально само по себе, и – то что является произведением искусства. А всякие технические выдумки – дело враждебное, некрасивое, неправильное.
В жилищах и студиях друзей нет всяких телевизоров и радиоприемников, нет электрических выключателей и проводов. Друзья не читают газет. Они – не тема для разговоров, и если когда и возникают, то только у лица заранее неприятного, отрицательного героя Петровича:
« - Принос мешков в ночное время,-- говорил Петрович, недавно по радио говорили и по телевизору показывали...
Речь свою шкаф-Петрович произносил с большим затруднением, делал паузы, чтоб я хорошенько понял смысл, и, подозревая, что смысл до меня не доходит, кратко пересказывал сказанное: -- Ночные переносы... владелец площади... в газетах пишется...»

Герои не перемещаются на автомобилях и метро, не летают на самолетах ( рассказ дед Авери откровенно балагурский, он не в счет). Ничего хорошего в них нет. Они могут только испортить то, что ведет к желанному и прекрасному:
«по хлюпающей разваленной тракторами дороге отправились к Сиверскому озеру.»

Совет капитана-фотографа вновь прибывшему Орлову «кататься на автобусе» явно носит провокационно- уничижительный тон. На автобусе катаются люди, нашедшие себя в городе с мертвой речкой, с грязными и неуютными берегами…
Впоследствии герой, наблюдая что красоты тех мест, через которые он перемещается со своим спутником, что человеческое жилье, техники не упомянет ни разу. Её там нет. Хотя вот, если судить по авторской иллюстрации- портрету Лехи Хоботова, то он – ну почти гарантированно тракторист.
В домах, в которые заходят путешественники, не бубнит радио, ни выставляет себя, накрытый салфеткой, телевизор. Ночь, опускающуюся на землю, не разрывает свет электрических лампочек. Только раз, в нервно-беспокойной для героев обстановке встречи в шурШурином доме, отмечается, что в нем «горит свет». Впрочем, свет мог быть и от керосиновой лампы, и от свечки.
Единственный сложный элемент техническо-городской жизни, имеющейся у друзей, а именно фотоаппарат, бесславно погибает. К слову сказать, проверка фотоаппаратом является проверкой человека на его правильность, и, если угодно, цельность, что ли:
«-- И вообще-то,--сказал капитан,--вообще-то зачем фотографировать? Я хоть и фотограф, но в принципе против фотографии. Долой вообще эти камеры. Видишь мир - так и фотографируй его глазами, щелкай ими, хлопай вовсю. Снимай кадр и отпечатывай в душе на всю жизнь.
-- Не знаю, - сказал я. - По-моему, это какая-то чушь- фотограф, который не фотографирует. Ну а для меня ты можешь снять кадр? Сними хоть меня-то у костра.
-- Вот еще,-- сказал капитан.- Чего тебя снимать? Неохота.
-- Ну а Папашку? Папашку можешь снять для меня?
-- Папашку? Ну что ж, может, это и вправду будет тот кадр - один на всю жизнь. Да вот я не знаю, можно ли вообще снимать Папашку? Ведь не все можно снимать, что снимается. Ну ладно, на этот раз рискну.»
Характерно и то, что какого либо плача по погибшей технике, или расстройств из-за такового материального убытка и профессионального фотографа не было ! Вот по поводу съеденного Папашкой сала – было.
Вместо фотопленки с изображением Папашки читатель получает весьма глубокое философско-эстетическое заключение – «Ведь не все можно снимать, что снимается».
При помощи московского электрического фонарика можно одержать победу над полчищем раков. Вроде бы здорово, да? Сейчас бы мы сказали –«эффективный прием», но вот автор отчего-то не в восторге. Электрический свет подкидывает информацию для глубокого сомнения – на хвосте раков обнаруживается крест ! А таких раков никому еще не встречалось ! И эти сомнения отравляют радость ночного рачьего пира…

« Но позвольте- скажет внимательный читатель лодки.- А как же поезда ? Они то появляются в повести неоднократно !»
Верно ! Даже три раза ! Два раза- когда герой ездил в Каширу ( заказывать лодку и забирать лодку), и один раз – когда автор с капитан-фотографом выезжают к Сиверскому озеру.
На них можно остановиться поподробнее.
Поездка за готовой лодкой проходит быстро, автор поезда и не заметил- он подразумевался как просто возможность переместиться в Каширу. На этом случае останавливаться не будем.
Первый же случай интереснее. Тут возникает эпизод со скандальным предложением «золотых очков» отрезать голову бородатому Орлову. И вот казалось бы, к чему все это рассказывает нам автор? Орлов грустен и расстроен, его отношение к автору все более и более неприязненное, ибо друг его оказался более волевым и пронырливым , и в итоге направляет события именно по лодочному, а не по орловско-граммофонному сценарию. Взрыв у него происходит, когда «золотые очки» произносят этакую « фигуру речи» о каре молодым и бородатым. Орлов агрессивно предлагает осуществить ее буквально, в натуре, и… неожиданно , и, главное, невидимо для нас, читателей, которые еще не знают будущих приключений, в поезде появляется, как голова Чеширского Кота, голова деда Авери. Ну да, это она и есть! Голова не отрезанная в наказание, не мертвая, а вполне себе веселая голова , демонстрирующая, что отделение головы от тела вовсе не наказание, и не какой-то там "ужасный ужас", каковым это представляют горожане, скептически настроенные к намечающемуся путешествию. Для Аверьяна отделившаяся голова – всего лишь причина для провинциального смущения перед сливками цивилизации- москвичами. Вагон поезда стал сценой для демонстрации, предвосхищения надвигающихся чудес – и потому сам засветился чудесным светом. Магнитофонность свою он утратил – и стал вполне граммофонным прообразом пути к новым, желанным событиям.

Ну и конечно же, нельзя не упомянуть об очень важной встрече в вагонном купе со старухой-гадалкой. Эта Кассандра отлавливает героев непосредственно перед их выходом туда и в тот мир, о котором герои еще ничего достоверного не знают. Гадалка не принадлежит к этому миру, куда надо уйти вдвоем, но откуда вернется только один: она вовсе там не живет, интересов не имеет, но знает о нем нечто такое важное, чего не знают путешественники. Это самое важное она и говорит им в последние минуты перед выходом из вагона- и частица этих сведений западает в голову автора. Старуха использует поезд – да и где бы ее еще послушали еще ? Из вагона не выбраться, в купе вынужденно выслушаешь кажущуюся белибердовой информацию. тут вагон выступает как союзник старухи, пусть и вынужденный: он перебрасывает героев из «нормального» мира в «паранормальный», и становится отсеком для важного инструктажа. Так что вагон, незаметно для едущих в нем, меняет сущность, или приобретает, пусть и временно, новую, сказочную сущность; это уже не элемент МПС, это уже этакий сундук князя Гвидона: садишься ты в него в одном месте, реально-обыденном, и прибываешь – в сказочное, и там преображаешься.

Первые человеческие обитатели новой страны- те же пограничники. Старуха доводит гостей до границы, а Натолий, обколачивающий столбы электропередачи – принимает. Граница эта, благодаря столбам, именно что визуально материализована (путешественники, впрочем, об этом еще не догадываются)- на своей территории столбы с угрожающими табличками, на чужой – без табличек. Предназначение столбов совсем не электрическое, ведь героев, потребляющих это благо, в повести нет. О том, какими возможностями он может обладать: «..сокрушенно покачал головой и снял для чего-то кепочку, обнаружив наконец свою лысину.» Автор говорит читателю, но не капитан-фотографу, и читатель это сразу берет на заметку.
И разговоры «монтер» ведет тоже непростые, хотя с виду вроде безобидные:
«Сами-то нездешние, что ли? -- спросил Натолий.
-- Из Москвы.
-- То-то я гляжу -- нездешние плывут. Вид у вас, что ли,такой, нездешний?
-- Вид, наверно,-- согласился я и глянул искоса на капитана.
Ничего, абсолютно ничего здешнего не было в его виде. И взгляд какой-то нездешний, и вельветовые неуместные брюки. Да и откуда, скажите на милость, возьмется у здешнего человека такая тупорылая борода?
А сам-то я, наверно, еще более нездешний, чем капитан. А где я, собственно, здешний? В Москве, что ли? Вот уж нет, в Москве я совершенно нездешний, нет-нет, я не москвич, я не тамошний. Приехал сюда - и опять нездешний. Тьфу!»
Это вопросы именно пограничника, который принял внешний вид монтера. И пограничник сразу точно определил, что за люди перед ним, чего от них ждать, и какая информация им понадобится.
Таблички с предупреждением-черепом попадаются героям на глаза несколько раз, вплоть до сабельки Пашки. Но всуе все. Герои должны потихоньку изменится, для того, что бы сделать все открытия своей душой.
Так что «электрический элемент» в северных лесах и лугах воспринимать буквально нельзя. Смысловая подоплека тут иная.

<< Previous Day 2017/07/22
[Calendar]
Next Day >>
About LiveJournal.com