serezhik_18 (serezhik_18) wrote in suer_vyer_,
serezhik_18
serezhik_18
suer_vyer_

Юлию Киму - 75!

*

Юлий Ким. Фото Фрегат.

Город Ижевск от души поздравляет Юлия Черсановича с замечательной датой!
В честь праздника - интервью с бардом 15-летней давности для одной из местных газет.
Беседует Сергей Жилин.

      Юлий Ким: «Однажды Михайлов...»
      (Интервью Сергея Жилина. Беседа состоялась 21 октября 1996 года)

      Как, Юлия Кима не знаете? И имени такого не слышали? Помилуй, Бог, возможно ли? Но уж песни-то его вам наверняка знакомы, а то и сами их поете? Помните из фильма "Бумбараш"? А из "Двенадцати стульев"? А из "Обыкновенного чуда?" А песенку из фильма "Про Красную шапочку" неужели никогда не напевали? А уж из "Острова сокровищ" — так это даже ваш покорный слуга в 70-е годы с одноклассниками в подворотне душевно выводил юношеским голоском.
      А еще Ким пишет киносценарии и пьесы, даже в нашем драмтеатре им. Короленко кое-что из его пьес шло. И к постановке кое-что там же готовится. А еще!.. Да полно, ужели не хватит?!

      Талантливый, обаятельный, умный, веселый, язвительный, печальный, неравнодушный Юлий Ким провел несколько дней в Удмуртии. Был концерт в поселке Игра (сам Ким оценил его на четыре с плюсом), концерт в ДК "Ижмаш" и, конечно, как и в прошлый приезд, — концерт в Гуманитарном лицее Ижевска. Перед лицеистами и их преподавателями Киму очень нравится петь. "Чуткость в лицее стопроцентная",— отметил бард.
      Почти два года назад мне уже приходилось брать интервью у Юлия Кима. Вроде бы и тогда обо всем поговорили, ан нет, нашлось о чем поговорить и нынче. Это всегда так, если собеседник — умный и талантливый человек.
      А заголовок такой странный очень просто расшифровывается. Михайлов — псевдоним Юлия Кима, псевдоним, который в 70-е годы пришлось вынужденно взять, иначе ни одна киностудия, ни один театр не подписывали договоры с опальным автором-диссидентом. Книгу воспоминаний под таким названием и задумал поэт, бард, драматург. Так что заголовок мною просто позаимствован.
      Итак, однажды в Ижевске, на углу Майской и Удмуртской улиц, в квартире коллекционера и организатора концертов Леши Красноперова сидели сам хозяин, ваш покорный слуга и... Правильно, угадали! И поезд через полтора часа. И Ким, уже немного отстраненный от Ижевска. Еще чуть-чуть — и ту-ту в Москву, к новым работам, новым пьесам, новым песням, к старым друзьям! Добрый путь, Юлий Черсаныч!

      — Это ваш второй приезд в Ижевск. Осталось ли у вас от нашего города какое-то впечатление?
      — Впечатления от первого приезда ярче, потому что тогда удалось по городу попутешествовать. В этот раз я дольше готовился к концерту — давно не выступал, берег самочувствие, ну и погодка не особенно располагающая — холодно, промозгло. А в первый приезд была настоящая солнечная снежная зима. Я привез роскошные зимние снимки: голубое небо, розовый от солнца снег, ели... У вас город такой очень хвойный, ну прямо как Израиль. Мне показали ваши храмы, они стояли такие красивые, и я их очень хорошо запомнил.
      — Многих из тех, с кем вы начинали, уже нет в живых: Галансков, Габай, Делоне, Галич, Визбор, Клячкин, совсем недавно умер Юрий Коваль... Чувствуете ли вы сейчас, что говорите не только от себя, но и от всего своего поколения?
      — Безусловно, конечно! Должен вам сказать, что это было почувствовано довольно давно. В 1973 году я сочинил песню на лицейскую годовщину, там есть такая строфа:

      Грянет бешеная вьюга,
      Захохочет серый мрак,
      И спасти захочешь друга,
      Да не выдумаешь как.

      Это уже опиралось на опыт, уже были могилы... Правда, я успел это прочесть Илье Габаю в его день рождения — 9 октября, а 20 октября он шагнул со своего одиннадцатого этажа. А в 1988 году, когда мартиролог уже сильно увеличился, я понимал уже совершенно явно, отчетливо, как свой художественный и человеческий долг, что должен сочинить памяти наших диссидентов, в честь наших правозащитников большую пьесу. И я ее сочинил. Это такая песенная пьеса "Московские кухни".
      — Неравнодушие к политике стало отличительной чертой поколения шестидесятников. Творческий человек и политика — совместимы ли они, на ваш взгляд?
      — Если говорить о политике как занятии — несовместимы. А быть политизированным, близко к сердцу принимать политические события — это совместимо с чем угодно.
      В нынешней ситуации диссидентство невозможно, ибо оно подразумевает наличие тоталитарного режима, а сейчас плюрализм мнений абсолютный. Что же касается бывших диссидентов, то очень интересно посмотреть, как сложилась их судьба. Диссидент — это человек, который решил послужить Отечеству и, казалось бы, естественно, что после всех страданий эти люди в нынешних условиях должны выполнять свой гражданский долг в Думе или в каких-то других представительных органах. Но тут-то вы и правы, тут уже вступает в ход политика, как занятие. А вот к этому далеко не все диссиденты были расположены. Из известных мне людей занятие политикой продолжили всего три человека, это все люди со сроками за спиной, настоящие диссиденты. И то они сдвигаются все больше в сторону общественных занятий, а не политических.
      Но больше всего мне нравится, как продолжилась жизнь Татьяны Великановой. Она была одной из тех, кто гласно принял на себя редактуру хроники, и власти с ней расправились по полной программе: ей дали семь лет, потом пять лет ссылки. Она с ними ни в какие разговоры не вступала, отказалась от защиты на суде, отбыла полностью свой срок в Мордовии, потом поехала в ссылку. Ссылку ей прописали жесточайшую — в Туркмении, на берегу Каспийского моря, на выжженной земле. Когда к ней стали с воли приезжать, власти опять взбеленились, закатали ее куда-то в закрытый поселок, куда к ней уже было не приехать. Она все это прошла совершенно стойко. Даже когда в горбачевские времена ей предложили как чистую формальность написать прошение о помиловании, она отказалась, а просто села в поезд и приехала в Москву, а там уж ее никто не трогал, хотя формально она еще числилась в ссылке. Татьяна Великанова пошла работать в школу. Она до ареста была структурным лингвистом, кандидатом наук. И вот уже десять лет ведет своих воспитанников от начальных классов до выпуска и с наслаждением отдается этому труду. Это какое-то особенно красивое продолжение жизни. Я вообще считаю, что на сегодняшний день есть два особенных гражданских поприща — школа и журналистика.
      — Я помню в "Огоньке" ваш очерк о Давиде Самойлове. О ком из ушедших вы хотели бы еще вспомнить?
      — Да, был в "Огоньке" очерк о Давиде. Я за него даже получил пока единственную в жизни литературную премию, которую, кстати, получал вместе с Валерией Новодворской и вашим земляком Михаилом Тимофеевичем Калашниковым. Я потихонечку свои долги — не долги (как их еще назвать?) отдаю. Есть еще очерк о Петре Якире. Он был напечатан в "Общей газете" в сокращенном варианте, а скоро выйдет в полном в одном из исторических сборников. Я просто обязан был это написать. И фигура, и судьба очень непросты. Если судьба позволит, будут воспоминания о Юре Ковале, но это еще так близко, что рука не поднимается.
      Я придумал книжку воспоминаний, которая будет называться "Однажды Михайлов..." Михайлов — это был мой псевдоним. Мне вдруг понравилось вывести себя не под псевдонимом, а под именем такого персонажа. Его можно спокойно от себя отделять, он будет участвовать в каких-то событиях, совершать какие-то поступки, которые, может быть, я лично не совершал. Это художественные, белетризованные мемуары с откровенной целью — воссоздать время. И пусть там будут какие-то нарушения в достоверности фактов, но достоверность действительности не нарушится. Я таких очерков написал уже шесть, впереди запланировано еще шесть, и может быть, и дальше пойду.
      — Вам часто приходится в своем творчестве обращаться к разным эпохам и странам. Если бы вы не родились в России в 36-м, где и в какое время хотели бы жить?
      — Не могу ответить на этот вопрос, совершенно не могу. Дело в том, что любая эпоха, когда мы начинаем ее изучать в школе или вузе, окрашивается для нас какой-то своей романтической краской. А дальнейшее подробное знакомство эти краски совершенно размывает. Благодаря прочитанному мне немного известна атмосфера начала 19-го века, я почувствовал атмосферу серебряного века нашей поэзии, но сказать, что хотел бы там жить или нет, я не могу. Я даже не могу представить всю эту множественность чувств какого-то времени, сколько бы ни читал о нем. Я мог бы так ответить на ваш вопрос: мне бы хотелось (Ким смеется) перенестись в 1835 год, побыть у колыбели Льва Николаевича и проводить в последний путь Александра Сергеевича. Я бы успел тогда это, не говоря уж о том, чтобы подобраться к Николаю Васильевичу, с ним поговорить по душам, но (смеется) имея теперешние знания. А окончательный ответ на этот вопрос такой: я был бы очень несчастлив, если бы не дожил до новейших времен. Я все время это ощущаю, когда думаю о Высоцком, Галиче, Габае, о многих других людях, которые не дожили до 1986-87 годов, когда началось новейшее время. И горестно счастлив за Виктора Платоновича Некрасова, который помер зимой 1987 года, но который знал, что его рассказ будет напечатан в "Юности".
      Он дожил до самой первой зари и умер с сознанием, что что-то важное началось. Очень я счастлив, что и Давид Самойлов до этого дожил, и Натан Эйдельман...
      — Я слышал, Ижевск вас порадовал новой книжкой?
      — Да (Ким довольно смеется). У меня вышло пять книг, шестую вручили мне в Ижевске. Это, конечно, книга самодельная, но она выполнена типографским шрифтом, все честь честью. Она напоминает скорее всего брошюру, но тем не менее я считаю ее книгой, потому что она полна текстами, наполовину мной забытыми, написанными в бытность мою учителем в физико-математической школе. В Ижевске нашлись два моих ученика, выпуска, по-моему, 69-го года: Саша и Володя — Александр Галузин и Владимир Широков. И они уселись и набрали на компьютере тексты моих песен, написанных давно для школьных выступлений. И я к этой книжке отношусь с таким же трепетом, как и ко всем моим "полнометражным" книжкам.
      — Юлий Черсанович, я тут недавно вашу фамилию видел на афише театра им. Короленко.
      — А, да! У меня возник небольшой производственный роман с вашим драмтеатром. Театр взялся ставить пьесу Г. Горина "Легенда о Тиле" и попросил у меня тексты песен, написанных для рок-оперы "Тиль Уленшпигель". Была такая рок-опера, она даже шла полтора сезона в "Поющих гитарах" в Петербурге в 1979-79 годах. Потом ее с репертуара сняли, она оказалась не очень кассовой, хотя и пели они ее с наслаждением. Из вашего драмтеатра попросили эти тексты, я согласился. И меня, конечно, огромное любопытство терзает, как они смогли Горина с моими текстами соединить. Конечно, мне бы хотелось продолжить этот производственный роман с вашим театром, тем более, мне кажется, есть что предложить для него — и молодежной аудитории, и другой. Так что прощаться с Ижевском не хотелось бы.

Опубликовано в газете "Городской стиль" от 11 ноября 1996 г.

Сканирование, OCR - serezhik_18.

Tags: - Коваль - истории и мемуары, други - Ким, фотографии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments