serezhik_18 (serezhik_18) wrote in suer_vyer_,
serezhik_18
serezhik_18
suer_vyer_

Юрий Иосифович и Юрий Борисович

*


Подарок чудесной Тани Усвайской, один из её гениальных шаржей на Ю.Б.

По ссылке - знаменитая Ирина беседа "по поводу невстречи Норштейна с Ковалем".
В сообществе она до сих пор отсутствовала.

        БЕСЕДА ПО ПОВОДУ НЕВСТРЕЧИ ЮРИЯ НОРШТЕЙНА С ЮРИЕМ КОВАЛЕМ

        – Перед нашей встречей, вы очень корректно сказали, что к друзьям Коваля себя не относите...
        – Не то что к друзьям, я даже к малознакомым себя не отношу…
        – И, тем не менее, у вас, мне кажется, могла быть такая, мультипликационная картинка о нем.
        – Пожалуй, вы правы, именно мультипликационная, потому что у меня такое ощущение, что он писал мультипликационным языком. И я думаю, что если бы здесь сидел Коваль, он не счел бы мои слова унижением, поскольку мультипликационный язык невероятно сжат, образен и пахуч. Такая корица. Он источает запах, этот язык, буквально на всех думающих. Я, конечно, говорю о лучших фильмах, и поэтому, если оценивать его язык, то он невероятно мультипликационен. «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос». На самом деле это пушкинская фраза. Пушкинской корректности и ясности. Я не один раз уже говорил, что когда делал фильм «Лиса и заяц», я все время ходил и повторял про себя строфу из Онегина «На красных лапках гусь тяжелый, задумав плыть по лону вод, ступает бережно на лед, скользит и падает, веселый, летает, вьется первый снег, звездами падая...» Абсолютная картинка. И понимаете, вот «что мне нравится в черных лебедях - красный нос». Это то яркое, что сразу вспыхивает в темноте. То яркое, что сразу обозначается на снегу, поскольку все бело и ничего не видно. И в этом смысле, конечно, язык его невероятно пахуч. Когда я прочитал «Чистый Дор», то я сразу... у меня аж зубы заломило. А потом я понял, что нет – это невозможно… всё здесь остается в литературе и никуда не может идти. Что же касается «Недопеска», то, глядючи на рисунки Калиновского, я думал, что из этого может быть сделан фильм. И даже один мой студент Миша Алдашин - у него до сих пор в этом направлении ломит зубы, и он знает иллюстрации Калиновского, и у него есть тайная идея, и он, действительно, очень хороший режиссер и остроумный человек... Но я ему сказал: Миша, вы должны в этом случае просто обратиться к Наташе.
        – Мультфильм по «Недопеску» – это просто предел мечтаний.
        – Что касается знакомства, я конечно, знаете... дурак... Мне надо было напрашиваться в его знакомцы.
        – Тем более, он вас так ценил, что нужно было лишь чуть-чуть инициативы проявить.
        – Это же, знаете, как в любви. Сколько любовей теряется из-за того, что один или другой не проявляет инициативы. И рушится целый мир… А уж если, знаете, уважение, которое подобно любви к какой-нибудь прекрасной даме!.. Уважение мое к Ковалю было совершенно не измеряемо. И когда на студии, я помню, в просмотровом зале Лешка Носырев собирался чего-то смотреть и вдруг говорит: «О, Юр, ты все хотел с Ковалем познакомиться, вот он». Тогда мы и познакомились. Буквально трехминутное пересечение. Всё. Единственно, что я ему сказал тогда: «Юра, вы знаете, у нас было лето имени Коваля. «Чистый Дор» был настольной книгой, которую мы читали друг другу, детям, дети говорили словарем Коваля. Вот чтоб вы знали об этом»… «Чистый Дор» - это собственно первая книга, которая попалась, и имя Коваля тогда я и узнал. Купила эту книгу моя жена, она долго лежала без движения, как-то недосуг было, имя неизвестно... через картинки куплена была.
        – Это была книга с Николаем Устиновым?
        – Да-да. А потом я однажды вечером приезжаю на дачу, а она говорит: «Ты знаешь, что это за книга?» И начала читать кусочки, и было сразу понятно, что это абсолютно невероятная высота... И простота. Причем у Коваля же нет грани, где заканчивается ирония, начинается проза, которая переходит в мгновенный трагизм. Причем у него и трагизм не мясистый, а летучий. Пушкинский. Конечно, у него совершенно невероятная пушкинская основа, но если попытаться для себя прочертить линию, я думаю это Бунин, Юрий Казаков - такие переклички! Я думаю, что Коваль любил их. Это совершенно очевидно... Ну и, конечно, потом попалась книга «Недопесок», которую я мгновенно схватил где-то в магазине с полки. И, кроме того, ну совершенно невероятные рисунки Калиновского. Я их просто рассматривал отдельно и думал, что Коваль, наверное, был в полном восторге, потому что это такая адекватность тексту, текст изобразительный.
        – Он очень трепетно относился к работе с художником. И почти все его прижизненные книжки – шедевры художественного оформления.
        – Ну, еще бы – он сам такой художник! Он... имеет право требовать. Понимаете, у него такой запас вкуса, такая свобода в знании народной живописи, народных росписей, пермской живописи или городецкой… Ну, абсолютное знание этого всего. Понятно, что он не допустил бы никакой пошлости по отношению к своим книгам…
        Мне Леша Носырев рассказывал, что один из гонораров его был в виде книг выплачен, книгами. И он должен был сам эти книги продавать. Хорошая постановка вопроса – в фартуке стоит Коваль на рынке и кричит: «Коваль – Коваль! Кому Коваль!»
        А на выставке живописи Коваля я увидел свободу совершенную, свободу мастера... свободу народной живописи. Будто это все в одну секунду делается и никаких переделок не терпит. Здесь нет того подробного набора живописи, скажем, который мы видим на поверхности фальковской живописи, где сто сеансов и это видно. Что, естественно, не мешает быть этой живописи прекрасной. Или сезановских сто сеансов, сколько угодно сеансов, полное удовольствие. А здесь легкость, только сравнимая с его прозой. Тут что-то такое есть моцартовское. Это о Моцарте воспоминания были, что если он сидел, писал, а ветер смахивал его нотный лист, то он за ним не нагибался. Он брал новый и записывал новую мелодию. Вот, очевидно, Коваль и обладает этим совершенно невероятным свойством – он щедр на то, чтобы выбросить. Вот так прочитывается его проза.
        – Он, действительно, очень легко относился к черновикам, к записыванию мыслей и заметок, к записным книжкам, говорил: «Что забылось, то не было важным». И шел дальше.
        – Ну, вот видите, я этого не знал, а собственно вот это и есть существо его.
        – Это мог позволить себе только очень богатый человек.
        – Ну конечно, конечно, у него там запас огромный… еще соседям отдаст.
Беседовала и подготовила к печати
Ирина Скуридина

"Ковалиная книга: вспоминая Юрия Коваля". - М.: Время, 2008.

upd
Юрий Норштейн о Ковале (Non/Fiction #11):


(3:23 - 4:55)
Tags: - Коваль - истории и мемуары, - Коваль в сети Ссылки, Ковалиная книга, други - Ира, други - Норштейн
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments