elodialla

— Ваш возраст?

— Лет, пожалуй, тысяч пять, десять, а может быть, и все двад­цать… Кто его знает?

Прекрасно выглядит Арфа для своего почтенного возраста. Изящ­ная, как крыло гигантской бабочки. Смотрится по-королевски: внизу педали сверкают золотом, вверху на тонкой колонне что-то вроде малень­кой резной короны. И тончайшая накидка из 46 струн.

— Ваше происхождение?

— Божественное!    Один   ученый монах писал в давние времена, что меня   изобрел   бог   Меркурий.   Нет, возражал другой: Арфу подарил лю­дям   сын   Зевса   Амфеон.   А  третий в ученом споре свое отстаивал: это инструмент  египетского  бога   Тота. (Голос у Арфы негромкий, нежный, ласковый. Он журчит, как  лесной ручеек, он убаюкивает, он утешает).

— Неужели   вы   всерьез   верите в свое божественное происхождение?

— Признаться, это очень мне льстит. Так приятно, когда поклоня­ются твоей красоте! Вам известно,  конечно, что древние египтяне писали иероглифами, каждый иероглиф изо­бражал целое слово. Так вот… (Голос Арфы стал совсем тихим, гул­ким и таинственно далеким). Когда они хотели написать слово «прекрас­ное», то, представьте, рисовали именно мой портрет.

— Значит,  считать  вас египтян­кой?

— Почему же только египтянкой! Считайте меня также уроженкой Китая, Океании, обеих Америк — Северной и Южной, Европы, Средней Азии... Да и был ли такой древний народ, который бы меня не знал?!

— Но кто-то же  первым  сделал вас?

— Ну, если вы так настаиваете… Какой-то первобытный охотник,  пу­стив стрелу, вдруг услышал, как запела тетива лука.  Натянул на дугу лука несколько жил. Получился мно­гострунный   щипковый   инструмент. А где много струн — там я, Арфа.

Смотрите-ка, какой я была прос­тушкой! (Арфа залилась смехом. Всякий смех "приходилось слышать: кто похрюкивает, развеселившись, кто пыхтит… Смех Арфы необыкно­венно красив. Он сверкает, перели­вается, как струи фонтана. Слушать бы и слушать. Но надо ведь и вопро­сы задавать).

— Есть ли у вас  родственники? (Арфа растрогалась, раскрыла пух­лый семейный альбом с портретами
музыкальных  инструментов.  У  всех без   исключения   общая   фамильная черта — струны).

— Вот моя милая сестричка, под­руга детских лет. Древние греки зва­ли ее Лира. А это тоже моя родная сестра по имени Лютня. Лет триста назад была любимицей всей Европы. Но — судьба… Вышла на пенсию, поселилась в музее. Правда, в по­следнее время стала изредка появ­ляться на людях среди других старинных инструментов: то на концерте выступит, то на грампластинку запи­шется. А это… (Дорогой читатель, я приглушу на  время голос Арфы. Родственников у нее так много…)

— Знаете, как бывает, — сказала Арфа задумчиво, — кто-то ближе из родни, кто-то дальше. Лично я близкими считаю те струнные инструмен­ты, на которых играют щипком.

— И   последний   вопрос:   где  вы сейчас работаете?

— В симфоническом оркестре, это моя основная работа. Не скрою, люб­лю красоваться в большом коллективе. Но я не отказываюсь выступать на концертной эстраде и одна. Очень охотно соглашаюсь играть в ансамб­ле — если нужно кому-то аккомпани­ровать…


                Муза Clive Morley Harps
   
  Европейская Ладовая Арфа Dusty Strings              
               
           Древний Египет         

    Древняя Греция

    Древнеегипетская Арфа   

  Иранская Арфа                                       

   Европейская Арфа (XVIII век)

elodialla

"Я лично называю полезным все, что дает нам счастье. А на свете ничто не делает нас более счастливыми, чем созерцание и мечта. Вот о чем совер­шенно забывают в наши дни. Человек, снявший с себя обузу повседневных забот, мудро наслаждается бесчисленными чудесами, предстающими его взгля­ду и духу на каждом шагу, он шествует по земле как бог. Его опьяняет созерцание прекрасных су­ществ, образчики человеческого и животного мира трепетно окружают его, играя юными мышцами, это очаровательные живые машины, гибкие, стройные, чуткие; он лелеет радость, бредя вдоль брегов и до­лин, где весна расточает роскошь своих зеленых цветущих празднеств, фимиам испарений, шурша­ние и шелест пчелиных крылышек, любовные пес­ни; он приходит в экстаз от серебряной ряби, кото­рой покрывается смеющаяся поверхность вод; он с энтузиазмом следит за Аполлоном, золотым богом, силящимся отогнать тучи от земли, а те неохотно раздвигаются, подобно одеждам стыдливой возлюб­ленной.

Какой смертный более счастлив, чем он? И по­скольку именно искусство учит и помогает нам оце­нить эту радость бытия, невозможно отрицать его пользу.

Речь идет не только об интеллектуальных на­слаждениях, но и о значительно большем. Искусст­во указует людям смысл их жизни. Оно пробуждает в них чувствование жизни, помогает уяснить свое предназначение и жизненные цели."

elodialla

Осколок снаряда порвал струны на скрипке. Осталась только одна, последняя. Запасных струн у музыканта Егорова не было и достать их было негде, потому что дело происходило осенью 1941 года на осажденном острове Эзеле, в Балтийском море, на небольшом его клочке, — где советские воины отбивали непрерывные атаки немцев.

Война застала в Эзеле нескольких советских актеров — мужчин и женщин. Днем мужчины вместе с бойцами рыли окопы и отбивали немецкие атаки, а женщины перевязывали раненых и стирали бойцам белье. Ночью, если не было боя, актеры устраивали концерты и спектакли на маленьких полянах в лесу.

         —  Хорошо, — скажете   вы, — конечно, в темноте   можно слушать пение или музыку, но непонятно, как актеры ухитрялись разыгрывать спектакли в ночном лесу. Что в этом мраке могли увидеть зрители?

Но война и отсутствие света по ночам создали свои традиции и выдумки. Как только начинался спектакль, зрители наводили на актеров узкие лучи карманных электрических фонариков. Лучи эти все время перелетали, как маленькие огненные птицы, с одного лица на другое в зависимости от того, кто из актеров в это время говорил.

На Егорова зрители никогда не наводили лучи фонариков. Всегда он играл в темноте, и единственной точкой света, какую он часто видел перед собой, была большая звезда. Она лежала на краю моря, как забытый маяк.

Струны на скрипке были порваны, и Егоров больше не мог играть. На первом же ночном концерте он сказал об этом невидимым зрителям. Неожиданно из лесной темноты чей-то молодой голос неуверенно ответил:

         —  А Паганини играл и на одной струне…

Паганини! Разве Егоров мог равняться с ним, с великим музыкантом!

Все же он медленно поднял скрипку к плечу. Звезда спокойно горела на краю залива. Свет ее не мерцал, не переливался, как всегда. Егоров заиграл. И неожиданно одна струна запела с такой же силой и нежностью, как могли бы петь все струны.

Тотчас вспыхнули электрические фонарики. Впервые их лучи ударили в лицо Егорова, и он закрыл глаза. Играть было легко, будто сухие, легкие пальцы Паганини водили по изуродованной скрипке.

...В коротком антракте войны, в глухом лесу, где пахло вереском и гарью, звенела и росла мелодия Чайковского, и от ее томительного напева, казалось, разорвется, не выдержит сердце.            

И последняя струна, действительно, не выдержала силы звуков и порвалась. Сразу же свет фонариков перелетел с лица Егорова на скрипку. Скрипка замолчала надолго. И свет фонариков погас. Толпа слушателей только вздохнула.

Я рассказываю подлинный случай. Поэтому напрасно вы будете ждать ловко придуманной развязки. Егорову не на чем было играть, он стал обыкновенным бойцом в обыкновенном отряде. И во время одного ночного боя советский воин отдал свою жизнь за Родину.

Его похоронили в грубой песчаной земле. Накрапывал дождь. Море затянуло туманом...

Скрипку Егорова бойцы положили в футляр, зашили в старое байковое одеяло и передали летчику, улетавшему в Ленинград. Летчик сразу же набрал высоту, чтобы уйти от немецких зениток. Десятки огней вспыхивали за хвостом самолета.

В Ленинграде летчик отнес скрипку к известному дирижеру. Тот взял ее двумя пальцами, взвесил в воздухе и улыбнулся; это была итальянская скрипка, потерявшая вес от старости и многолетнего пения.

         — Я передам ее лучшему скрипачу нашего оркестра,— сказал летчику дирижер.

Где теперь эта скрипка — я не знаю. Но где бы она ни была, она играет прекрасные мелодии, знакомые нам и любимые нами, как каждое слово Пушкина, Шекспира и Генриха Гейне. Она играет мелодии Чайковского, заставляя сердца слушателей дрожать от гордости за гений своей страны, за гений человека.

Специально для alizbar, katerinachay и Lasombra :)