serezhik_18 (serezhik_18) wrote in suer_vyer_,
serezhik_18
serezhik_18
suer_vyer_

Немного Коваля в этот праздничный день

*



Эксклюзивное интервью с нашим любимым Ю. И. по случаю Дня Рождения нашей дорогой Иры.

     Он сам считает, что существует два разных человека — писатель Юрий Коваль и художник Юрий Коваль. Могло бы на свете случиться и такое совпадение, но на самом-то деле Юрий Иосифович Коваль — писатель и художник, или, если угодно, поменяйте слова местами, только ничего это не изменит!
     Коваль владеет неким словом, которое превращает самые обыденные вещи в тайну. И одновременно с романтикой его проза реальна. Порой, читая новеллы Коваля, кажется, что можно дотронуться до нарисованной им картинки.
     Сегодня Юрий Иосифович Коваль в гостях у «Московского комсомольца». И если кто-то по возрасту или по незнанию еще не читал его «Приключения Васи Куролесова», «Недопесок», «Чистый Дор», «Самая легкая лодка в мире», «Бабочки», то, надеемся, теперь это будет исправлено.

     — Я ОЧЕНЬ не люблю свои карманы, потому что они дырявые. На самом деле в них нет дырок, а если и были, то давно заштопаны. И все равно мои карманы — дырявые. Положу, к примеру, в карман два рубля. Потом ищу-ищу — нету! Куда девались? Провалились в какую-то огромную дыру, которой на самом деле в кармане нет.
     Недавно встретил приятеля, который подарил мне стихи. И я эти стихи сунул в карман. А прежде, согласитесь, там были два рубля, правда, уже потерянные. И вот хожу и думаю: у меня в кармане есть два рубля и стихотворение. Елки-палки, это очень немало! И деньги есть, и поэзия. Много ли на свете людей, у которых бы все это было?
     А потом залезаю в карман — и ничего не нахожу. Глупые все-таки у меня карманы. Но это — моя беда.
     А как понять огромный дырявый карман, в который, как в бездну, летят миллионы, и проваливается поэт за поэтом. Кажется, и смысл нынешних времен в том, чтоб его подзаштопать. Но детская литература и сейчас пока что летит в эту дыру, мало на свете людей, которые думали бы о ней в государственном масштабе... Хотелось бы, чтобы они поумнели.
     Но вообще-то карман сам по себе — глупое явление природы.
     — А давайте, Юрий Иосифович, подумаем о детской литературе «в государственном масштабе». Парадоксальная вещь получается: без детских книг ни один человек не вырастает, а когда взрослым становится, о них словно забывает. Вот и ставят чиновники от издательского дела детскую литературу на последнее место.
      — Хотя сами своим детям и внукам хорошие детские книжки читают, я точно знаю! Выходит, разбираются все прекрасно, что такое хорошие книжки для детей, а что — плохие...
     Главная проблема здесь в том, что детская литература негласно считается литературой второго сорта. И литераторы, занимающиеся ею, тоже считаются литераторами второго сорта. Во-первых, это неправильно, а во-вторых, обидно чрезвычайно.
     Именно из-за этой второсортности вопросам детской литературы практически не уделяется места в центральной прессе и серьезные, уважаемые критики не привлекают внимания общественности к новым произведениям для детей. Ведь на самом деле наши книги влияют на целые поколения, но как — это проявится через много лет. Гласность никак не коснулась детской литературы.
     Лозунг «Все лучшее — детям» при Брежневе был пустым призывом. И сейчас дело не улучшилось. У нас есть издательства (не будем толковать о том, что их мало), но нет общественного интереса к детской литературе. И это меня тревожит и беспокоит.
     — Согласна с вами и хочу добавить, что зачастую отсутствует интерес ко всему искусству для детей. Хотя попробуй в этом упрекнуть какого-нибудь функционера, от которого на деле зависит, каким будет детство у советских ребят! Хлопот не оберешься...
      — Ненавижу щелочки. Все время ждешь, что в эту щелочку всунется чей-то подозрительный глаз. А подозревать человека можно во многом. И вот всю жизнь чувствуешь на себе взгляд из щелочки. Ну ладно, сексоты — секретные сотрудники — пускай смотрят, они деньги за это получают. Правда, не знаю, много ли на мне можно заработать. Ну поглядел на меня в щелочку, ну получил пять рублей. Но не больше же! Да я даже червонец дам — только уходи. Не мешай снять ботинки.
     Недоверие, недоверие, недоверие — вот что испытывает у нас в стране почти каждый начинающий детский писатель.
     — Кстати, Юрий Иосифович, а как вы были начинающим писателем?
      — Сочинять я стал студентом. Учился в педагогическом, на историко-филологическом факультете.
     Но в институте я никому свои работы не показывал. Стеснялся. Я дружил с прекрасными мастерами, поэтами Юрием Визбором и Юлием Кимом, и еще были друзья, и осмелиться в чем-то сравниваться с ними я не мог.
     Визбор и Ким — это два разных полюса. С Юлием я ближе по возрасту. Юра уже закончил институт, когда я только в него поступил. Но Визбора тянуло на факультет, он приходил посмотреть, кто же там теперь учится. Скажу честно, он меня принял сразу и полюбил как человека, а не за стихи мои. С Визбором можно было говорить о самом серьезном. И наша дружба длилась с 1954 до 1984 года, когда его не стало.
     Он был человеком гражданской поэзии. Вот бы кого кандидатом в народные депутаты. А жизнь у него сложилась тяжело, неадекватно его таланту, его душе.
     Визбор всегда меня поддерживал. И, что меня всегда греет, — даже в больницу брал с собой мои книги.
     Ким — совершенно другой человек. Очень резкого ума и безумно талантлив.
     Самый страшный мой читатель — это именно Юлий Ким. Никто из детей меня так не пугает, как он. Ким очень въедливый друг-читатель, но не на уровне запятых, а гораздо глубже. Юлий читал мои повести, делал мне замечания... Когда я в чем-то сомневаюсь, я обязательно стараюсь показать ему написанное. Он точно показывает недостатки и, как правило, поддерживает в целом.
     Зачем я говорю сейчас о любви к своим друзьям? Ничего более полезного, чем общение с ними, я как литератор в жизни не видел. Самые серьезные творческие отношения сложились у нас в молодости, именно тогда, когда я писал свои первые вещи.
     — Замечательно, что вы никого из своих читателей-детей не боитесь! Однако простите за такое предположение, но высказано оно не мною, а восьмилетним ребенком после прочтения вашей книги «Бабочки»: «Все в этой книжке не по-детски». Действительно, язык вашей прозы уникален, но порой непонятен малышам.
      — Писать для детей нужно так, как будто пишешь для маленького Пушкина... Это — главное правило. Очень тяжелое правило. И совершенно невозможно писать для всех детей. То есть иметь всех в виду. Я пишу книги только для своих читателей.
     Не могу себе представить писателя, который пишет абсолютно для всех. Возможно, что такие художники на свете есть.
     Я же стараюсь, чтобы меня читали дети, способные меня понять. И которым я способен что-то дать. Невозможно, чтобы это был всемирный читатель, наивно так думать. Но я все же замечаю, знаю, какие именно дети любят мои книги.
     Главное — это душа, вернее, ответ твоей душе. Я совершенно не рассчитываю, что моим вещам ответят все читатели. Но кто-то там такой есть, кто ответит. Больше того, я хочу своей книгой найти такого человека, которому чуть-чуть помогу. Прочитает он мой рассказ или повесть — и станет ему веселее на душе. Возможно, эти дети — будущие художники, но и это не так важно. Можно быть художником в душе, но за всю жизнь ничего не нарисовать.
     Фазиль Искандер обмолвился как-то, что первые главные борозды в душе человека прокладывают книги, прочтенные до 16 лет. Потом уже в эти борозды попадут семена и прольются дожди великой литературы — древней, нынешней и будущей.
     Вот какая огромная ответственность лежит на плечах детских писателей. Я постоянно чувствую ответственность, ведь я работаю как раз для этих ребят. Возможно, меня читают и взрослые, но это уже подарок судьбы.
     — Перелистаны первые книжки-картинки, выучены наизусть Барто, Маршак и Чуковский, потрепалась от долгого рассматривания «Радуга-дуга» Васнецова... Как сориентироваться в огромном литературном океане? Что читать дальше?
      — Да что угодно! «Том Сойер», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Похождения бравого солдата Швейка» — пожалуйста! Совершенно очевидно, что сегодня дети начинают читать и воспринимают те вещи, которые несколько десятков лет назад считались абсолютно взрослыми. «Мастер и Маргарита» — если не детское, то вполне отроческое чтение. Я совершенно уверен, что ребенок способен понять все, но кое-что ему читать будет скучно. Хочешь писать для детей — будь добр, постарайся, чтоб им не было скучно.
     Моим любимым детским писателем был Николай Васильевич Гоголь. «Нос» восхищает меня и сегодня, но помню, какое сногсшибательное впечатление произвела эта повесть на меня в детстве. (Гоголь-то, конечно, не предполагал, что пишет для некоторых детей). Иногда мне страшно подумать, что бы я сделал, если бы случайно встретился с Николаем Васильевичем. Мне довелось пожать руку прекрасным писателям: Анне Ахматовой, Михаилу Зощенко, Юрию Олеше... Но возможно ли подойти к Гоголю? Кланяться издали — вот наш правильный удел... На встречах с читателями мне частенько задают вопрос, кто мой любимый писатель.
     Ответить на этот вопрос немыслимо! Бабель, Уильям Сароян, Михаил Зощенко, Герман Мелвилл, Джек Лондон... Список этих любимейших имен, над каждым из которых можно плакать и безумствовать, не беспределен, но и никак не может быть ограничен во времени, и пространстве, в одном имени.
     Но есть, есть писатель, который стоит для меня отдельно. Это Редьярд Киплинг.
     Я это понял недавно и внезапно, хотя мечтал изучать его творчество еще в студенческие годы. Тогда это не очень позволяли: советский студент изучает «певца империализма»?! И все же меня никто не разучил любить Киплинга.
     Я, простите, даже внес некоторый вклад в «киплинговедение»: перевел стихотворение. Работал над ним, извините, 30 лет.

                                                            Ты не бойся, но знай, в этой странной судьбе
                                                            На корявых обкусанных лапах
                                                            Приближаются сзади и сбоку к тебе
                                                            Зависть, Злоба, Запах.
                                                            Напряженное сердце держи и молчи,
                                                            Но готовься, посматривай в оба.
                                                            Зарождаются днем, дозревают в ночи
                                                            Зависть, Запах, Злоба.
                                                            Нержавеющий кольт между тем заряжай,
                                                            Но держи под подушкой покамест.
                                                            Видишь Запах — по Злобе, не целясь, стреляй!
                                                            Попадешь обязательно в Зависть.
                                                            Не убьешь — а стреляй!
                                                            Не удушишь — души!
                                                            Не горюй и под крышкою гроба...
                                                            Поползут по следам твоей грустной души
                                                            Зависть, Запах, Злоба.


     Киплинг — вполне великий детский писатель. Маугли, добрый медведь Балу, пантера Багира нам дороги, близки, понятны. Про волков и медведей писал и я. Но так, как говорит старый волк Акела над ночными джунглями, на скале Совета, мне не сказать никогда: «Смотрите, смотрите хорошенько, о, Волки!».
     Эту фразу Акелы я слышу всю жизнь и часто повторяю ее самому себе.
     Должен все-таки признаться, что киплинговеды не найдут английского оригинала приведенного мною стихотворения. Я его привел и перевел, а английского оригинала нету. Вот ведь как бывает.
     — Спасибо, Юрий Иосифович, за подаренного Киплинга. И, конечно же, не случайно англичанин-романтик и путешественник вам так дорог. Вы ведь, как можно догадаться, прочитав хотя бы «Самую легкую лодку в мире», сами — великий путешественник!
      — Насчет величия не нам судить, но в душе, конечно, путешественник! За много лет сложились любимые маршруты, от которых я бы и хотел отклониться, да не могу. Любимое нуждается в повторении. Скажем, посадил ты где-то дерево, а как оно там, через пять лет? Я не хочу сказать, что всюду на своем пути понасажал деревьев. Но и такие случаи бывали! И мне чрезвычайно интересны некоторые места: как там люди живут, как там деревья посажены, и вообще, с той ли стороны там солнце восходит.
     Самые любимые маршруты у меня связаны с русским севером. Это Цыпина Гора, село Ферапонтово, Чистый Дор — у меня есть и книжка с таким названием.
     Путешествие, которое я описал в «Самой легкой лодке», я проделал дважды. С первого раза получилась проза, а потом возникла мысль самому проиллюстрировать ее. Автоиллюстрация — не мое дело, но попробовать было интересно. И я отправился в путь снова, порисовать с натуры то, что описал прежде.
     Любил осенью ездить на Шексну с одним моим другом. Такой есть Леня Чамин. Мы с ним на «крокодилов» ходили.
     Он меня всегда так и спрашивает — на «крокодилов»-то пойдем?
     Крокодилы — это огромные щуки, прямо чудовища. Я там поймал, правда, не такую большую: 7,5 кг. Видел я там пудовую щуку — это, действительно, крокодил, ужас какой-то!
     — А как ладят между собой Коваль-писатель, Коваль-художник и Коваль-путешественник?
      — Путешествия — особое дело. По нашей жизни — все-таки редкость... А писать новеллы и этюды каждую секунду я не могу. Вообще, честно сказать, работаю по настроению, никогда не исповедовал принципа «Ни дня без строчки». И здесь я совпадаю с одним из своих учителей Иваном Сергеевичем Соколовым-Микитовым. Он говорил так: «Я пишу, только когда я здоров и весел».
     Я слушаюсь своего внутреннего голоса и только ловлю момент, когда чувствую, что работа пойдет. А заранее наметить: сегодня пишу про Васю Куролесова, а завтра — портрет Андрея Битова — не могу.
     В какой-то момент, лет пятнадцать назад, моя литература и живопись неожиданно сошлись. Я ведь встречался со многими интересными писателями и вдруг стал писать их портреты. Накопилась целая коллекция. Это и живопись маслом на холсте, и акварель, и пастель. В моем собрании есть портреты Юрия Домбровского, Владимира Лакшина, Юрия Карякина, Игоря Золотусского, Андрея Битова, Якова Акима, Григоре Виеру, Веры Марковой, Олега Чухонцева, Дмитрия Сухарева, Юлия Кима, Павла Грушко, поэта Михаила Синельникова. Литературный музей приобрел у меня с выставки портреты Арсения Тарковского, Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, Бориса Викторовича Шергина.
     Я совершенно не сковываю себя материалом. Мне интересно попробовать все. Занимался офортом, гравюрой на дереве, линогравюрой. У меня в мастерской есть эмаль, керамика, резьба по дереву, гобелен, скульптура, живопись...
     В молодости я изобрел собственное направление в живописи — шаризм. Был его первым, единственным выразителем и даже написал в стиле «шаризма» портрет Анны Андреевны Ахматовой.
     Это было удивительное счастье, когда мои друзья скульпторы Сидур и Лемпорт взяли меня с собой к Анне Ахматовой. Лев Зиновьевич Копелев договорился с нею о том, что она попозирует московским художникам.
     Я ужасно нервничал и комкал все рисунки, боясь, что Анна Андреевна попросит посмотреть. Но один рисунок все же получился.
     — Какие отношения у вас складывались с цензурой?
     — Каждая моя книжка выходила с купюрами. Вылетали и целые страницы, и фразы. В «Недопеске» выкинули отрывок о пыжиковых шапках. В нем, очевидно, усмотрели намек на людей, большую власть имущих. Конечно, намек был. Это же смешно, когда все функционеры ходят как один в пыжиковых шапках.
     Были вычеркнуты и страницы, в которых усматривали крамолу. Например, один из моих героев, дошкольник Серпокрылов играет сам с собою в войну и достигает в игре звания генерала. Глава кончалась так: «Победные флаги трепетали над головой генерала Серпокрылова». А потом, через несколько глав, я написал простую фразу: «Погоны на плечах дошкольника Серпокрылова достигли каких-то уже невероятных размеров. Он приближался в своем чине к супергенералиссимусу». Это, конечно, убрали.
     В «Недопеске» была и такая фраза: «Цепляясь кормовым тазом за Доску почета, в кабинет директора вбежала Прасковьюшка». Нормально написано, я был доволен. Но — как бы чего не вышло... и Доску почета убрали. Я и так и сяк всовывал ее обратно, да не смог.
     — Вы говорили как-то, что порою неохотно расстаетесь с написанными вещами. Рассказ «Ножевик», напечатанный недавно в «Огоньке», грел и радовал вас. А что сейчас радует?
      — Кое-что есть, конечно. Пишу повесть «Промах гражданина Лошакова». А вам могу прочесть маленький рассказик «Про них».
     «Отгорел закат, отстали от меня ласточки-касатки, когда я подошел к незнакомой деревне.
     Смеркалось.
     Печальной показалась мне деревня. Я шел по улице. А не встретил ни души. Присел на крылечке какого-то дома, а никто и не выглянул в окно. Тут я увидел, что почти все окна заколочены, а на дверях висят замки и замочки. Люди из деревни ушли.
     «Зачем это? — думал я. — Зачем ушли? И куда? Наверное, в город. Буду новую книжку писать — обязательно напишу про эту деревню».
     — И про нас напиши! — послышался вдруг близкий и хриплый голос.
     Я вздрогнул.
     — Юра! И про нас напиши, — снова явственно проговорил кто-то.
     Голос слышался за углом дома.
     Я заглянул за угол — никого не было. Лежали перевернутые козлы, стоял под засохшей яблоней сломанный стул, валялась безногая кукла.
     Обошел дом вокруг — никого не встретил.
     Совсем стемнело, стало мне не по себе, и я ушел в поле.
     — Напишу! — крикнул я напоследок. — Обязательно про вас напишу.
     Вот я и написал про них, а кто они такие — не знаю».
     — Писатель — не пророк, но отношение к русскому писателю у нашего читателя особое. Всегда хочется узнать, что он думает по этому поводу или по другому...
     — Спрашивайте меня о чем хотите… Давайте поговорим о цветении астр в Ялте, о весенней тяге вальдшнепов, о Николае Васильевиче Гоголе, поговорим о чем угодно. Только прошу вас не говорить со мной о рок-н-ролле. Это единственная тема, которую хотелось бы опустить. Не понимаю, почему со мной так часто говорят о рок-н-ролле. Не хочу, но меня заставляют, требуют, чтобы я высказался на эту тему. А я совершенно не собираюсь разговаривать о рок-н-ролле. Почему? Все дело в том, что слова «рок» и «ролл» кое-как еще уживаются в моей голове, а вот буква «н», которая стоит между ними, очень беспокоит. Именно в ней, в этой буковке «н», заключен коварный смысл — говорил бы о рок-н-ролле, но она меня настораживает. Она встала между словами. Она подчеркивает нелепость нашей жизни.
     Когда пел Элвис Пресли, я не думал о букве «н», и только современные певцы именно эту букву воткнули мне в душу. Длиннокосые и бритые, горящие в сценическом дыму, они поют порой ничтожные слова, и все равно поют о светопреставлении... Они его предчувствуют... Они, очевидно, толкуют нам, что род человеческий скоро кончится.
     — Обещаю: не буду задавать вопросов о рок-н-ролле! Но все-таки, есть ли у вас творческое кредо?
      — Писатель, который считает, что только его книги нужны в этом мире, находится в ужасном заблуждении. Литература русская должна быть представлена только широким кругом литераторов. Тридцать, сорок, пятьдесят имен — я не берусь измерить количество современных писателей, которые этот круг составляют. Многообразие литературы — вот что нужно человеку. Я был бы рад, если бы в это многообразие попали мои книги. Стараюсь, во всяком случае, писать, но что получается — не мне судить.
     Вот посмотрите на эти цветы, на картины. Вот речка Яуза, вот рассказ я читаю... В этом многообразии есть смысл. Творчество любого писателя и свое собственное я рассматриваю как каплю в этом многообразии. К сожалению, только как маленькую капельку. Но и бурным, простите, потоком, я быть не желаю. И здесь снова надо вернуться к читателю. Мой читатель, если любит, то не меня, а мои книги. Он находит в моей душе — а литература это обязательно душа — какой-то ответ. И не надо, чтобы все тебя любили, достаточно нескольких...
     Больше ничего не надо, разве — немного свободы и покоя.
     И идешь в своем пальто с известными вам карманами, как хочешь и куда угодно.

Беседу вела Анна ЧЕРНЯХОВСКАЯ.
"Московский комсомолец" от 4 июня 1989 г. Фото переснято из публикации.

Ира! Дорогая! С Днем Рождения тебя! Спасибо за ЮрийОсича!
"Цулу"! (с)

Благодарю друга vera_rb за помощь в подготовке материала.
Сканирование, OCR, корректура текста - serezhik_18.
Tags: - Коваль - интервью, - Коваль - истории и мемуары, - Коваль - пресса статьи, - Коваль - художник, - Коваль в сети Ссылки, други - Визбор, други - Ира, други - Ким, фотографии
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 16 comments