serezhik_18 (serezhik_18) wrote in suer_vyer_,
serezhik_18
serezhik_18
suer_vyer_

Творческий путь Коваля-художника

*


Статья и репродукции работ в журнале "Огонёк" (№39 за 1991 год).

Ванда БЕЛЕЦКАЯ
«Он ещё и рисует…»


«Интересно, этот художник — однофамилец известного писателя или Юрий Коваль не только пишет книги, но еще и рисует?»
Так, наверное, подумают многие, раскрыв «Огонек» на этой странице. Скажу сразу: писатель и художник — одно и то же лицо.
Творческий путь Юрий начинал именно как художник, но так уж случилось, что известность принесли ему детские книги. Для Коваля-писателя судьба оказалась милостивее, она послала ему тот лучик удачи, в котором несправедливо отказала как художнику.
Шел 1960 год, когда в журнале «Смена» появилась статья А. Свободина «Двое пришли в искусство». Критик напутствовал теплым словом молодых художников, заканчивавших тогда педагогический институт, Юру Коваля и Галю Эдельман.
«Юрий Коваль — художник с чрезвычайно развитым чувством цвета, — писал Свободин. — Можно сказать, что он мыслит цветом. Это — редкое дарование. Это значит, что художник, отталкиваясь от реального цветового звучания, идет дальше, усиливая звонкость красок, доводя их до ослепительного сияния...
Галя и Юра — очень молодые художники, они лишь начали, ищут, но они уже в искусстве и пришли к нему путем своеобразным».
Невозможно теперь понять, почему первая публикация работ выпускников пединститута и теплое напутствие в молодежном журнале вызвали такой гнев где-то «наверху». Главного редактора «Смены» и главного художника наказали, а в газете «Комсомольская правда» появилась статья под многозначительным заголовком «Чувство цвета и чувство правды».
«Чувство цвета у Коваля есть, но где же чувство правды?» — сурово вопрошал комсомольский критик, пожелавший остаться неизвестным (статья шла без подписи).
Молодого учителя литературы, мечтающего стать художником, пригвоздили к позорному столбу как «бездарного подражателя Рериха».
Нет, от этого злопыхательского окрика Юрий Коваль не перестал быть художником, не прекратил работать. Но с официальным признанием было покончено на целые десятилетия. Тучи сгустились окончательно после разгрома Хрущевым в 1962 году известной выставки художников в Манеже. Правда, больше, чем Юрию, досталось тогда его старшим друзьям, которых он считает своими наставниками в искусстве, — талантливым скульпторам Владимиру Лемпорту, Вадиму Сидуру и Николаю Силису. В их мастерской мы и познакомились с Юрием Ковалем больше тридцати лет назад...
Вряд ли что может сильнее повлиять на становление молодого творческого человека, чем атмосфера художественной мастерской. В темноватом, сыром подвале на бывшей Чудовке, напротив церкви Николы Чудотворца умели взахлеб работать и легко, весело отдыхать. Здесь спорили об искусстве, читали стихи, пели под гитару собственные и чужие песни. Здесь бывали начинающие и уже маститые поэты, писатели, архитекторы, режиссеры, ученые, художники. Официально непризнанные, разруганные почти во всех органах печати, хозяева мастерской Лемпорт, Сидур и Силис пользовались среди самых широких кругов «интеллигентной» Москвы огромной славой. Их талант и неизбывное трудолюбие, позволявшие работать над скульптурами из гранита, гигантскими многофигурными композициями для театров, библиотек, научных институтов, заниматься резьбой по дереву, эмалями и маленькими керамическими статуэтками, — уже это само по себе было предметом восхищения и подражания, школой искусства и школой мужества.
В этом подвале Юрию Ковалю выделили маленькую комнатушку, где он экспериментировал, сам делал для себя краски.
Впервые Юрий попал сюда в 1956 году, будучи еще студентом историко-филологического факультета. Он попросил разрешения у Лемпорта, Сидура и Силиса написать в их мастерской натюрморт — полка с готовыми скульптурами. Начав работать, увлекся и не заметил, как хозяева, бросив дела, стали за его спиной и молча наблюдали. Они узнавали и не узнавали собственные скульптуры. Юрий вносил в работы что-то свое. Скульпторов это и раздражало, и... притягивало. Первым не выдержал Вадим Сидур: «Что за поросячий фон?!» Он схватил кисть и стал подправлять. В общем, натюрморт они закончили писать вчетвером. И подружились.
Так под крылом друзей начинающий тогда художник Юрий Коваль обрел свой первый приют. Правда, ненадолго. Мастерская была под неусыпным наблюдением определенных органов: слишком свободные разговоры велись тут. Хозяевам строго заметили, что Коваль «не прописан». Юрий вынужден был искать новую пристань...
...Мы смотрим работы Коваля. И старые. И те, что он делает сегодня. Пейзажи, портреты, эмали. Мне жаль, что он сейчас почти оставил портретную живопись, которая мне всегда нравилась, особенно портрет поэта Арсения Тарковского.
— Из старых картин люблю больше темные пейзажи, — говорит Юрий. А меня сильнее привлекает буйство красок в его «Ялтинской сосне». Здесь как бы переход к его современным работам, к эмалям.
В мастерской много эмалей. Еще сырых, полуготовых. Полностью обожженных. Евангельские сюжеты: «Вход в Иерусалим», «Преображение», «Успение», «Покров Богородицы», «Троица».
— Икону я любил всегда, — рассказывает Юрий, — Сначала подсознательно, как человек верующий, страдал, видя разрушенные храмы. Потом стал вникать как художник. Может, и не очень глубоко, по силам. Любимый сюжет у меня — «Вход в Иерусалим». Как-то мне подарили такую икону, и я стал собирать эту тему. А потом попробовал писать сам. Пытался работать маслом, затем — в иконописной технике. Не очень получалось. И вот прошлой осенью захотелось возобновить это в эмалях. Ты знаешь, был период, когда я работал на Гжельском заводе у Володи Лемпорта и Коли Силиса подмастерьем, осваивал керамику. Свой любимый сюжет «Вход в Иерусалим» я и выполнил в эмали. Получилось сразу, с первого обжига. Даже не верилось. Позвонил Володе с Колей. Те сразу приехали смотреть. «Получилось, — говорят, — делай дальше». Я сейчас эту доску считаю своей лучшей.
Говоря о Ковале-художнике, нельзя не вспомнить человека, оказавшего на его творчество огромное влияние, которое, я бы сказала, проявляется с каждым годом все сильнее, — Бориса Петровича Чернышёва. Это был удивительный человек! Талантливый скульптор, художник, философ, эрудит, профессор, автор монографий о древнерусском искусстве. Он устроил себе мастерскую... на крыше Библиотеки имени Ленина. Туда проникали тайно, по шаткой пожарной лестнице, чуть ли не с опасностью для жизни. Но зато это отчасти гарантировало от прихода нежданных гостей.
На крыше Ленинки, имея в своей мастерской самый прекрасный обзор, Борис Петрович работал, вечерами варил в котелке картошку, попивая неизменный чифир с теми, кто добирался сюда. И, конечно, вспоминались булгаковские герои, что смотрели на Москву с этой же крыши бывшего Румянцевского музея...
— Ты помнишь Бориса Петровича Чернышёва? — Словно угадав мои мысли, спрашивает меня Юрий. — Так вот, когда мой учитель творчески копировал Дионисия в Ферапонтовом монастыре, он не называл свои работы копиями. Он называл их «Разговор с Дионисием». Я, конечно, не берусь создать образ, служащий предметом молитвы. Мои работы — некая вариация на темы древнерусского искусства. Я тоже веду свой разговор... Что такое икона? Как я понимаю, это посредник приобщения человека, так сказать, к «горнему миру». Человек смотрит на икону и как бы настраивается, чтобы отдаться разговору души своей – с Богом. Икона отвечает запросу души. Когда я пишу собственные вещи, я тоже отвечаю естественному запросу души...
Работы свои он обжигает на баковском заводе «Эмальпосуда». Там его полюбили. Сначала рабочие удивлялись, почему известный писатель торчит у печи. Делает такие красивые эмали, но не продает их. Для них он чудак, но появление его в цеху — всегда праздник.
Праздник это и для Юрия. Вот его доска вместе с кружками, ведрами и кастрюлями выезжает из печи после обжига. Она раскалена, краски сияют, она прекрасна! Юрий хватает ее горячую, обжигается. А когда эмаль остывает, находит в ней тысячу недостатков и готов все переделывать заново.
— Ты знаешь, как приятно, что рядом с твоей работой выходят из печи эти кружки, ведра, кастрюли, такие необходимые всем вещи. Может, мои эмали тоже нужны людям? Может, наведут их на мысли о вечном?..
Коваль снова ставит передо мной «Вход в Иерусалим».
— Иногда на русских иконах, — говорит он, — вместо пальмовых ветвей художники изображали встречающих Иисуса с вербою в руках. Я на такое пока не решился, но думаю в будущем сделать «Вход в Иерусалим» с вербами, «Вербное воскресенье» — наш праздник.
На некоторое время мы замолкаем.
— Юра, я давно хотела тебя спросить, почему ты никогда сам не делаешь иллюстрации к своим повестям и рассказам? По-моему, только одна книжка вышла с твоими собственными рисунками — «Самая легкая лодка в мире»?
— Я думал над тем, почему мне неинтересно иллюстрировать свою прозу. Потом понял: я уже высказался, мне нечего добавить к написанному. Другой же художник посмотрит по-своему. А потом тебе ведь известна моя точка зрения: не путать в себе писателя и художника. Это разные стороны медали.
Пусть простит меня Юрий Коваль, но я остаюсь при своем мнении. Стороны медали, может, и разные. Но сущность — одна. Друзей не обманешь.

Вместе с фотохудожником «Огонька» Геннадием Колосовым мы устанавливаем работы Коваля для съемки. Юрий вытаскивает свои старые картины маслом. Работы писались в шестидесятые, он их сам давно не видел и удивленно произносит: «Смотри, ведь неплохо, а?» Сейчас он работает в другой манере. Его привлекает техника эмали. Он уходит все дальше от своих первых картин, и поэтому они ему с каждым годом дороже.



ВЕСНА В ТАТАРИИ. Холст. Масло. 1961 г.



ПОКРОВ. Горячая эмаль. 1989 г.



БЛАГОВЕЩЕНИЕ. Горячая эмаль. 1990 г.



ВХОД В ИЕРУСАЛИМ. Горячая эмаль. 1989 г.



ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ. Горячая эмаль. 1989 г.

(с) В. Белецкая.
(с) Ю. Коваль, наследники.

Чуть позже вас ждет статья А. Свободина, а также самые первые живописные работы Юрия Коваля.
Tags: - Коваль - пресса статьи, - Коваль - художник, други - Эдельман, сканы книг
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 8 comments