Русский прозаик, драматург, переводчик

“Сергей Иванович Зимин, будучи в течение многих лет антрепренером русской оперы в Москве, растворился в искусстве и остался не оперным меценатом, даже в лучшем смысле этого слова, а неутомимым работником единственного в России оперного дела, которое открыло двери всякому новому опыту в сфере оперного творчества, как нашему русскому, так и западному”. Л.В. Собинов.

"Нет ничего более приятного … так любить оперу и так служить этому волшебному искусству, как любил и служил ему Сергей Иванович Зимин, многие годы даривший москвичам радость общения с духовным богатством искусства, музыки, вокала, театра" (Б.А. Покровский, председатель 1-го Международного конкурса вокалистов, посвященного 120-летию со дня рождения С.И. Зимина).

Славянский Мiръ Всеволода Иванова

В. Г. Соколов

Вообще-то у Владислава Геннадьевича Соколова не было своих детей. Но тысячи и тысячи и тысячи людей самого разного возраста питают к нему чувства, которые иначе как сыновьими не назовёшь. Так что Владислава Соколова можно без зазрений совести назвать великим отцом для всего того множества детей, которых он учил, которых любил подлинной отцовской любовью, и они любили его как родные дети.

Владислав Геннадьевич родился в Рыбинске в семье священника. Его отец, Геннадий Соколов по семейной традиции был отдан учиться в Ярославскую духовную семинарию. Он обладал недюжинными способностями, музыкальностью и прекрасным голосом, весьма способствовавшим его дальнейшему продвижению, - басом! Уже в то время, когда он пел в хоре, регент часто поручал ему сольные партии.

Когда пришло время, из двух служений отца Владислав Соколов выбрал – музыку.

Ломалось время, менялась эпоха. Не так просто было «поповичу» окончить обычную школу, а затем поступить в музыкальную. В 1926-м году выпускник Рыбинской музыкальной школы становится студентом Московского музыкального техникума им. Скрябина. Ему была уготована судьба пианиста-виртуоза, если бы не случайная травма руки.( Read more... )

Писателей с простой судьбой не бывает. Особенно русских писателей. И особенно богато рассыпал трудности под ноги русским писателям XX век. Писать «в стол» было, пожалуй, самым невинным развлечением, судьба предлагала большее: войну, тюрьму, расстрел. Нельзя сказать, что у Роберта Александровича Штильмарка судьба была самой трагичной. Он прожил немало и писал плодотворно. И всё же на фоне судеб русских писателей - его ровесников, жизнь его выделяется сложностью и драматизмом, творчество – неординарностью.

Сын писателя, Александр Робертович Штильмарк, главный редактор журнала «Православный набат» рассказал корреспонденту «БАТИ» о своём отце – писателе, солдате, патриоте.

Ему фатально не везло со временем. На пути его начинаний один за другим непрерывно оказывались многочисленные катаклизмы первой половины ХХ века. Ломка государственных границ, революции и войны упорно мешали работать, пожирали результаты многолетних трудов, архивы, коллекции. Немногие современные публикации и упоминания о нем пестрят фразами: «К сожалению, почти все материалы пропали», «Только часть данных опубликована», «Труд так и не увидел света» и, наконец, - «Скромное, если не сказать незаметное место в нашей исторической памяти»...

Что ж, как раз «место в исторической памяти» волновало Константина Карловича Сент-Илера - человека вполне замечательного в истории русской биологии и просвещения и замечательным же образом невезучего - в последнюю очередь. Он был слишком занят вещами куда более интересными. И занимался ими всю жизнь в условиях, от которых другой давно пришел бы в отчаяние, махнул рукой. Именно Сент-Илер создал вторую - после Соловецкой биологическую станцию на Белом море (первую в Кандалакшском заливе). Станцию, проработавшую свыше 30 лет исключительно благодаря его любви к науке и к небольшому заливу Белого моря по имени Ковда.

Тайна зарождения идей

Родился Константин Карлович в Петербурге. И зоологом, и педагогом он был потомственным. Его отец Карл Карлович Сент-Илер, магистр зоологии, являлся автором учебников «Краткая зоология» и «Элементарный курс зоологии с приложением задач и летних занятий по зоологии». После окончания университета Сент-Илер-старший преподавала естественные науки в гимназии, затем - на женских педагогических курсах, а позже двадцать лет состоял директором Санкт-Петербургского Учительского института, где преподавал педагогику и зоологию1.
 

Выпускник Морского кадетского корпуса. Вице-адмирал и Верховный правитель России с диктаторскими полномочиями. Воин и ученый, полярный исследователь, о научной деятельности которого говорят так:

"С моей точки зрения, Колчак был прирожденным ученым. 50 лет назад, когда я пришел в музей, мы с коллегами-палеонтологами работали с коллекциями, привезенными Колчаком. Они и теперь безупречны - четкая систематизация, огромный, блестяще сформированный научный аппарат. Я был связан с членами Географического общества, и они даже в советское время с благоговением говорили об этой его деятельности" - заместитель директора Иркутского областного краеведческого музея Владимир Свинин.

Иуды встанут в очередь, чтобы предать меня

Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин.
Беретесь ли сделать apxинадежнo?

Стоит адмирал у замерзшей купели
На небе февральском сияет звезда
Еще не отдали команды расстрельной
Сурово и твердо лицо Колчака

<...>

Замерзший Иркутск, Ангара под ногами
Тревожно гудят поезда вдалеке
Расстрелян Колчак, но останется с нами
А тело досталось холодной реке

Над городом сон, над полями тьма. Но жизнью ночною живёт тюрьма. До света огни в коридорах горят. До света ходят, ключи звенят. Окно открывается – там и тут – И сонные люди с постелей встают. И за спину руки, походкой раба, Идут туда, где ждет их судьба. Где жизнь, и работа, и каждая связь Разбиты, оплеваны, втоптаны в грязь... 1938	Уходили бабы по обетам От горшков, ухватов и печей По дорогам ласкового лета К золотым крестам монастырей. Шли в лаптях, с котомкой за плечами И с краюхой хлеба в дальний путь Степью и дремучими лесами Вольной жизнью глубоко вздохнуть. Утешенье вымолить у Бога, О нехитром счастье попросить. Далека нелегкая дорога - Тянется, как от кудели нить. А вернувшись, долго вспоминали, Будто с плеч свалили целый пуд, Будто легче стали все печали И отрадней самый тяжкий труд.
* * * Наперекор тюрьме и горю, Утратам, смерти, седине К ночному северному морю Все возвращаюсь я во сне. Встают и движутся туманы В рассвете золотой зари Туда, под старые каштаны, Где о любви ты говорил... Где, жизни сдав себя на милость, На крестный путь ступила я И где навек переломилась Судьба печальная моя! 1938	* * * Под старость лет, придя к долготерпенью И все простив неласковой судьбе, Всем сердцем полюби и помышленьем Клочок земли, доверенный тебе. И вновь тебе откроются забавы, Которым прежде даже не был рад: В росе по утру ласковые травы, В пролет террасы золотой закат... И чтобы каждый день твой был отмечен Крупинкой радости, хоть самою простой, Событьем станет, радостным, как встреча, Цветенье роз, посаженных тобой. Июнь 1957
* * * Над головой сосновый бор Шумит, внимательный и строгий, И игол шелковый ковер Босые чуть щекочет ноги. Здесь хорошо бродить, искать Грибы в медлительной забаве И понемногу забывать О страсти, радости и славе. И, сердцем погружаясь в тьму, Не бредить счастьем и свободой, И встретить старости зиму С холодной ясностью природы.	* * * Какая нежность беспредельная В сухой степи осенним днем! Сияют краски акварельные Последним гаснущим огнем. Дороги ровные укатаны, Атласом лоснится трава. Улыбка солнца незакатная Ласкает, как любви слова. А складки сопок золотистые Лазурью заливает тень, И просит сердце, чтобы выстоял Весь до конца погожий день. Чтоб меж холмами и низинами, Где выступает соль, как снег, Идти весь день дорогой длинною, Не зная, где найдешь ночлег. Чтоб было все легко и молодо, Как сопок голубая мгла. И чтобы ночь под звездным пологом Была спокойна и тепла.
* * * Я крепко сплю теперь; не жду за воротами, Когда в урочный час За поворотом в лес вдруг грянет бубенцами Почтовый тарантас. На самом дне души, похоронив тревогу, Живу, и дни идут, И с каждым днем трудней размытая дорога, И все чернее пруд. У этих серых дней душа моя во власти, У осени в плену. И кажется порой, что даже грез о счастье Я больше не верну.	* * * Передо мной, не в маршальском мундире, Каким для всех запечатлен на век, А в чем-нибудь помягче и пошире, По вечерам один в своей квартире Такой усталый старый человек. Весь день он был натянут, как струна, И каждый шаг ему давался с бою, И вот теперь настала тишина, Но нет ему отрады и покою. Приходит он, из тайников стола Достанет сверток с снимками рентгена И смотрит, как на них густеет мгла В растущих пятнах гибельного тлена, И знает, что ничем нельзя помочь - Ни золотом, ни знанием, ни славой, - Что он совсем один с своей державой И что идет ему навстречу ночь.
* * * Полвека не могу принять, Ничем нельзя помочь, И все уходишь ты опять В ту роковую ночь. А я осуждена идти, Пока не минет срок, И перепутаны пути Исхоженных дорог. Но если я еще жива, Наперекор судьбе, То только как любовь твоя И память о тебе.	* * * И каждый год Седьмого февраля Одна с упорной памятью моей Твою опять встречаю годовщину. А тех, кто знал тебя, - давно уж нет, А те, кто живы, - все давно забыли. И этот, для меня тягчайший, день - Для них такой же, как и все, - Оторванный листок календаря. 1969

x-posted from here

Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891), в монашестве Климента, часто называют гениальным мыслителем – и он действительно им был, именуют талантливым дипломатом – и это правда, точно так же, как и то, что он был прекрасным писателем, публицистом, врачом, переводчиком и цензором. Наследие леонтьевской «разнопородности» (В. Розанов) изучают историки и философы, богословы, литературоведы, социологи, культурологи, политологи и представители других научных специальностей.

Так что же такое «Леонтьев» для русской цивилизации? Чтобы понять это, необходимо обратиться к его сочинениям, и прежде всего к той его работе, в которой он писал о диалогах Платона «Государство» и «Тимей». Греческий историософ и его собеседники «пришли к… выводу, что в государстве и в душе каждого отдельного человека имеются одни и те же начала, и число их одинаково» – три; а также, что государство (в широком смысле цивилизации) может быть «признано справедливым в том случае, если каждое из трех его сословий выполняет в нем свое дело»^[1]. Эта схема Платона («жрецы, воины и труженики»), как справедливо отмечал Леонтьев, «в простом схематизме своем приложима… ко всем временам, ко всем нациям, ко всем культурам». Она находила свое воплощение, например, в современном Платону Египте, в «религиозно-воинственном состоянии Персии, отчасти в современном же богомольно-казарменном строе Спарты», а позднее – в Риме, «где воин-царь стал богом; в Византии, где преобладало священство ученостию и умом; еще несколько более ясное в старой России (православной, дворянской и крепостной)… в романо-германском мире», где проявилась в феномене «молящихся, воюющих и трудящихся». Платон настолько точно описал строение цивилизации, что к ней «можно прибавить многое, но существенно расстраивать ее трехосновный план нельзя». Составляя свой идеальный план для греческих республик, Платон по сути больше взял в свою теорию реальной жизни, чем придумал теорию для воплощения в жизнь. Леонтьев был уверен, что, если миру предстоит еще произвести на свет новые цивилизации, эта трехосновностъ, пусть в новом и более сложном виде, опять даст себя знать: «духовное рассуждение, храбрость и власть, вещественный труд и повиновение» неотделимы от феномена цивилизации^[2].

Необходимо подчеркнуть, что представление о том, будто внутри каждой цивилизации наличествует три основных вида служения, было характерной чертой всей леонтьевской историософии 1871–1891 годов, то есть наиболее зрелого ее периода. Собственно говоря, обращение к Платону было именно поиском аналогий своему собственному мышлению, а не заимствованием идеи эллинского философа. Для Леонтьева вообще было характерно постоянное самоуничижение при сравнении себя с другими мыслителями; это – следствие его внутренней христианской борьбы (по слову Евангелия: «Егда сотворите все повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы» (Лк. 17: 10)). Так, он готов был признать за Н.Я. Данилевским открытие феномена цивилизаций (культурно-исторических типов), хотя пришел к этому независимо от него и даже несколько ранее; всячески возвышал своего молодого друга В.С. Соловьева, хотя в ряде своих интуиций был на порядок гениальнее его и т.д.

Яркой иллюстрацией того, насколько все мышление Леонтьева было проникнуто идеалом трех служений, является его рассказ о прогулке с приятелем по Петербургу: «В это время мы были уже на Аничкином мосту или около него. Налево стоял дом Белосельских… за ним по набережной Фонтанки видно было Троицкое подворье… а направо на самой Фонтанке стояли садки рыбные… и видны были рыбаки в красных рубашках. Я указал Пиотровскому на эти садки, на дом Белосельских и на подворье и сказал ему:

– Вот вам живая иллюстрация. Подворье во вкусе византийском – это Церковь, религия; дом Белосельских вроде какого-то “рококо” – это знать, аристократия; желтые садки и красные рубашки – это живописность простонародного быта. Как все это прекрасно и осмысленно!..

– Как вы любите картины! – воскликнул Пиотровский.

– Картины в жизни, – возразил я, – не просто картины для удовольствия зрителя: они суть выражение… внутреннего высокого закона жизни, такого же нерушимого, как и все другие законы природы…»^[3] (выделено мною. – М. Е.-Л.).

Леонтьев применял индуктивно-дедуктивный метод мышления, совмещая анализ истории как посредством перехода от общего к частному (свою теорию трех служений он применял к изучению реальных фактов), так и посредством перехода от частного к общему: представление об этих трех цивилизационных служениях (религия, культура и государство) вписывается в идею о трехфункциональности исторического развития, характерную для целого ряда исторических традиций.

Так, вся ветхозаветная история пронизана трехчастной системой, представленной первосвященниками, пророками и царями: как писал святитель Иоанн Златоуст о служении Израиля, «одно было помазание, но три дара, один рог, но троякая благодать; ибо помазывались священники, цари и пророки»^[4]. Согласно блаженному Феофилакту, цари-волхвы Мельхиор, Каспар и Вальтасар принесли родившемуся Христу соответственно: «золото – как Царю, ливан – как Богу, смирну – как смертному человеку»^[5], и именно эти три достоинства Христос Сам в Себе признавал: «Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако невиновны? Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше храма» (Мф. 12: 5–6) – Бог; «Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона» – Царь; «Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной, и вот, здесь больше Ионы» – Человек-Пророк (Лк. 11: 31, 32). Таким образом, Христос несет в Себе служения первосвященника Аарона, царя Соломона и пророка Ионы.

Знаменитый представитель александрийской школы Ориген первым в христианской мысли развил присущее для апостола Павла различение в каждом человеке духа, души и тела (см.: 1 Сол. 5: 23) в так называемый «аллегорический метод» познания. Он включает в себя телесный (буквально – исторический; ср.: государство), душевный (нравственный; культура) и духовный (мистический; религия) разряды. Влияние оригеновской мысли на все последующее развитие Византии, Европы и России столь велико, что по сию пору, оперируя представлениями о прямом (буквальном) и переносном смысле и о соответствии каких-либо высказываний определенному «духу», сами того не замечая, мы пользуемся методологией этого жителя эллинистической Александрии II–III веков…

В Византии теория трех функций проявилась в знаменитой идее симфонии, которая приобрела законченную форму в «Эпанагоге»: «так как государство, наподобие человека, состоит из частей и членов, то наиважнейшими и необходимейшими членами являются царь и патриарх, почему мир и благоденствие подданных и зависит от единомыслия и согласия царской и патриаршей власти»^[6] (выделено мной. – М. Е.-Л.).

В Европе подобное трехчастие было известно уже из вольного перевода трактата Боэция «Утешение философией», сделанного в конце IX века английским королем Альфредом Великим («jebedmen», «fyrdmen», «weorcmen» – «люди молитвы», «конные люди», «люди труда»); в X–XII веках встречается у прозаика Эльфрика, в «Поэме» епископа Адальберона Ланского, адресованной королю Роберту Благочестивому Капетингу («oratores», «bellatores», «laboratores» – «молящиеся», «воюющие» и «трудящиеся»), у Эадмера Кентерберийского (притча об «овцах», «псах» и «быках») и у Герарда Камбрейского. Реальная организация западного общества соответствовала этой схеме в X–XIII веках (деление на духовенство, дворянство и «третье сословие», в рамках которого объединялись все, кто не принадлежал к первым двум), что отметил К.Н. Леонтьев, который писал, защищая разряды Данилевского от «теократии» В. Соловьева: «То состояние романо-германского мира, в котором теория Платона нашла свое осуществление, продолжалось примерно… до реформации и Возрождения»^[7]. После XIII века эта схема начала разрушаться, и особенно со времен Французской революции 1789 года (однако рудименты этой идеи просматриваются в либерально-демократическом принципе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную).

Освальд Шпенглер, развивая традиционную европейскую формулу «oratores – bellatores – laboratores», посвятил немало места в «Закате Европы» обоснованию теории трех сословий. Он не столько писал о том, из чего состоит цивилизация, сколько развивал представление о том, как носители всех трех составляющих цивилизации (духовенство, знать и народ) осуществляют свою историческую функцию в рамках собственно государства.

Арнольд Тойнби, обосновывая то, как не должна функционировать цивилизация, тем самым демонстрировал, как должно быть в идеале. Так, кризисное состояние «господствующего (правящего, творческого) меньшинства», «внутреннего пролетариата» и «внешнего пролетариата», которые порождают, соответственно, «универсальное (смешанное) государство», «Вселенскую Церковь» и «варварские века», по Тойнби, есть показатель утраты чувства самодетерминации, которое, пробуждая разные служения, одновременно сплачивало их в единую нацию.

Одним из самых последовательных проводников представления о трехфункциональности исторического бытия был французский ученый Жорж Дюмезиль (1898–1986) – ведущий индоевропеолог Европы. В 1938 году, на основании изучения Махабхараты, Дюмезиль определил «три потребности, которые любое человеческое общество должно удовлетворить для того, чтобы выжить, – управление священным, защита, питание»^[8]. Как пишет один из крупнейших представителей исторической антропологии (активно использующий в своих работах трехфункциональный методологический принцип Дюмезиля) Ж. Ле Гофф, Дюмезиль «блестяще обосновал гипотезу о том, что трехчастное деление свойственно всем индоевропейским обществам»^[9], досконально изучив идеологию трех служений у индийцев (брамины, раджи и вайшья), у римлян («служения» бога небесного света Юпитера, бога войны Марса, формула гражданства «populus Romanus-Quirites»)^[10] и у осетин (в нартской эпопее различаются три основных рода, которые олицетворяют собой три вида служения – Алагата, Ахсартагката и Бората)^[11]. Отметим, что последующие исследования обнаружили трехфункциональность даже там, где ее не нашел Дюмезиль, например в некоторых африканских цивилизациях (в Египте и Бенине царь изображался в виде сокола, льва и быка, то есть как символ, соответственно, веры, силы и плодородия)^[12].

На Руси трехфункциональность находим уже в «Повести временных лет. Троичность – характерная черта русских былин, в том числе цикла об Илье Муромце; наличествует она в посланиях старца Филофея о «России – Третьем Риме», в «Домострое» иерея Сильвестра, в Стоглаве, в книге инока Еразма Прегрешного «О Святой Троице» (трактуется как повсеместное проявление Триипостасного Бога в тварном мире: «Бог убо Творец Сам вообрази во всяком сотворении Своем разумети троическую ипостась»^[13]) и других произведениях допетровского любомудрия. В XIX–XX веках трехфункциональность проявилась в делении А.С. Хомяковым «географической науки» по верам, государствам и племенам, в трех последовательных «факторах русской жизни» (Церковь, монархия, народ) И. Солоневича.

В этой связи, конечно, нельзя не вспомнить о знаменитой формуле министра народного просвещения графа Сергия Семеновича Уварова (1786–1855) – «Православие. Самодержавие. Народность», которую он впервые сформулировал в 1818 году – в речи, произнесенной на торжественном собрании Главного педагогического института^[14]. Этой формуле предстояло стать легендарной. При чем не только потому, что тот, кто ее выразил, впоследствии имел возможность провести свой идеал в жизнь, но и потому, что эта формула стала символом «официоза» как для либеральной, так и для социалистической мысли. Но она реально отражала русский цивилизационный идеал. В Манифесте 14 марта 1848 года читаем: «Древний наш возглас: за веру, царя и Отечество и ныне предскажет нам путь к победе…», и действительно, триединый идеал «Православие. Самодержавие. Народность» «восстановил в русском сознании тот духовный смысл, который закладывался в существование Российского царства еще в XVI веке… Этот идеал восстановил духовную связь России с собственным прошлым, утерянным было в XVIII столетии, и связал настоящее и будущее России с ее духовно-историческими корнями»^[15]. Эту работу продолжили М.П. Погодин, С.П. Шевырев и Н.Г. Устрялов.

Подтверждением того, насколько глубоко заложена в русском самосознании эта трехфункциональность, является теократическая теория В.С. Соловьева. Он писал, что «русская идея, исторический долг России требует от нас… трех главных органических единств – Церковь, государство и общество… Восстановить на земле этот верный образ Божественной Троицы – вот в чем русская идея»^[16], видимо и не подозревая, что что-то похожее имело место в прошлом. Конечно, неприемлемой составляющей его теории является попытка привести русского царя к целованию туфли римского папы, но как справедливо отмечает А. Л. Дворкин, «насколько же глубинно теократическая идея вошла в сознание русского человека, если даже тот, кто ее отрицал и боролся с ней, неизбежно упирался в нее же?»^[17].

То, что Леонтьев писал о трех служениях, проявляющих себя в любой цивилизации, – духовном, культурном и государственном, – важно как для понимания того, что он считал определяющим для русской цивилизации, так и для понимания личности самого Леонтьева. Сегодня леонтьевское наследие активно изучается представителями самых разных служений. Однако при этом налицо не только разобщенность, но и явное недопонимание как между различными стратами нашего общества (духовенством и государственниками, духовенством и представителями культуры), так и внутри конкретных страт (высокомерная «местечковость» мышления ярко выражена у историков, философов и филологов, нередко вовсе не желающих сотрудничать с учеными иной специализации и игнорирующих их исследования). Константин Леонтьев, напротив, совмещал в себе все эти три служения. Достоинство его наследия как раз и заключается в том, что, с одной стороны, в личности мыслителя существовала гармония духовного, культурного и государственного служения, а с другой стороны, присутствовала иерархия ценностей, и верхнее место в ней занимала вера.

На религиозность Леонтьева пристальное внимание обратил такой известный представитель русской эмиграции, как архимандрит Константин (Зайцев). Он писал: «Перед нами единственный… в истории литературы пример длительного светского писательства, духовно окормляемого высоким, непререкаемым церковным авторитетом… Несомненно и то, что направленность воли, находящая свое выражение в писательстве Леонтьева, признавалась старцами правильной и встречала их полное и одобрение, и даже ободрение – в отличие, например, от отношения их к писательству Владимира Соловьева и даже Достоевского»^[18].

Историософ Е.Л. Шифферс (1934–1997) определял леонтьевскую гениальность в тесной связи с его послушанием преподобному Амвросию Оптинскому: «Пушкин описал красоту русского мировидения в художественной целостности, улавливая во вдохновении светлое безмолвие старца Серафима [Саровского], монах Климент попытался осуществить эту красоту русского мировидения в “эстетике жизни”: он нашел старца во плоти и радостно положил пред стопы его свои сочинения… Вот как бы Пушкин встретился со старцем Серафимом, и, радостно обретя красоту своего Пимена во плоти, склонился перед ним – это Леонтьев перед старцем Амвросием. Да, Пушкин, ставший монахом, – таково измерение Константина Николаевича Леонтьева, настоящего русского»^[19].

Леонтьев – блестящий мастер большой и малой прозаической формы. Это вполне обнаружило издание леонтьевского художественного цикла «Из жизни христиан в Турции». Неудивительно поэтому, что Лев Толстой, узнав в художественных произведениях Леонтьева что-то такое, чего так не хватало русской литературе второй половины XIX века, но было присуще ей в первой половине столетия, как-то спросил его: «Отчего меня не коробит только от ваших повестей – а самые лучшие авторы наши чем-то претят?»^[20].

Сергий Дурылин, (известный литературовед и театровед, рукоположенный в 1920 году в священнический сан, но служивший лишь до ареста в 1922 году) сравнивал прозу Леонтьева с такими пушкинскими произведениями, как «Стамбул гяуры нынче славят» и «Подражание арабскому», отмечая, что они «имеют только одну параллель в русской литературе – «Пембе», «Хризо», «Хамид и Маноли» и другие восточные повести К. Леонтьева: та же свобода, та же прекрасная ясность, тот же подлинный, великий, прекрасный мусульманский Восток». Нельзя не отметить, что параллель Пушкин–Леонтьев постоянна среди почитателей наследия Константина Николаевича: к ней обращалась Т. Глушкова, а Е.Л. Шифферс отмечал, что Леонтьев гениален не только «как политический писатель и ученый монах»; язык его сочинений, «особенно письма и политические открытия, равногениален Пушкину»^[21]. Сергий Дурылин, отзываясь о леонтьевской мысли, соглашался с В.А. Тернавцевым в том, что «Леонтьев – это Лермонтов русской философии»^[22]. Н. Ганина также пишет о том, что «в русской прозе после Пушкина и Лермонтова ему нет равных…»^[23].

Примечательно, что эстетически прекрасные произведения Леонтьева были для многих и своего рода практическим пособием. Он основывал почти все свои художественные образы на реальных характерах и особенностях жизни на православном Востоке. Эта его особенность не раз была отмечена другими профессиональными дипломатами. Так, барон А.Г. Жомини «из 200 консульских донесений меньше понял политическое настроение греческой среды в 1870-х годах, чем из одной “Аспазии [Ламприди]”»^[24], а М.К. Ону, бывший в течение двенадцати лет российским посланником в Греции, писал Леонтьеву по поводу его «Одиссея»: «Говорили о Вас… с А.И. Нелидовым, и он соглашался со мною, что даже политически Вы оказались дальновиднее нынешних государственных людей наших»^[25]. Леонтьев понимал это, когда писал о себе как о человеке, подготовленном «долгою политическою деятельностью в среде восточных христиан», привычном и к «политической практике, и к пониманию общегосударственных вопросов»^[26]. Неудивительно поэтому, что 1 июня 2006 года на здании генерального консульства России в Стамбуле министр иностранных дел России С.В. Лавров открыл мемориальную доску, посвященную Леонтьеву.

Русский монах, писатель, ученый и дипломат К.Н. Леонтьев всем своим наследием призывает нас к объединению разных служений отечественного общества, радеющих за самобытность русской цивилизации.

russian_people

john_petrov

russian_people

Пущать или не пущать.