ru_katyn [skeptiq]

Источник: In memoriam. Сборник памяти Владимира Аллоя, Санкт-Петербург-Париж, Феникс-Atheneum, 2005, стр. 361-389. При возможной перепечатке в онлайн просьба ставить ссылку на http://ru_katyn.livejournal.com/tag/link-sorokina-burdenko-orel

ОПЕРАЦИЯ "УМЕЛЫЕ РУКИ", ИЛИ ЧТО УВИДЕЛ АКАДЕМИК БУРДЕНКО В ОРЛЕ

М.Ю.Сорокина

В воскресенье 16 января 1944 в 16.30 от перрона Белорусского вокзала отошел поезд №85, в международном вагоне которого в Смоленск выехала довольно необычная по составу группа высокопоставленных советских чиновников: главный хирург Красной Армии, академик АН СССР, генерал-лейтенант медицинской службы Н.Н.Бурденко; митрополит Крутицкий и Галицкий Николай; нарком просвещения РСФСР, академик АН СССР В.П.Потемкин; председатель Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, зам. наркома здравоохранения СССР С.А.Колесников; председатель Всеславянского антифашистского комитета генерал-лейтенант А.С.Гундоров; начальник отдела по учету ущерба, причиненного культурным, научным и лечебным учреждениям, Чрезвычайной Государственной Комиссии (ЧГК)^[1] В.Н.Макаров; полковник медицинской службы С.М.Багдасарьян; патологоанатом, майор медицинской службы профессор Д.Н.Выропаев; кинооператор А.Ю.Левитан и его ассистент Л.П.Зайцев, звукооператор М.Ф.Соболев и осветитель Б.С.Петров.

На следующий день, 17 января, центральные советские газеты опубликовали сообщение о создании "Специальной Комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров".

Обитатели международного вагона были членами и сотрудниками этой, теперь печально знаменитой, спецкомиссии. Утром 18 января они прибыли в Смоленск, где их встречал председатель Смоленского облисполкома Р.Е.Мельников, также номинированный в состав этой группы. Начальник Главного военно-санитарного управления Красной Армии генерал-полковник Е.И.Смирнов, еще один член спецкомиссии, уже находился в городе. Не хватало только сталинского "золотого пера" - писателя-академика Алексея Толстого, он прибыл в Смоленск на собственном авто позже, 19 января.

Подарок фюреру

Прошло более шестидесяти лет с того времени, как 13 апреля 1943, в преддверии дня рождения Адольфа Гитлера, берлинское радио объявило о том, что немецкими оккупационными властями в Катынском лесу близ Смоленска обнаружены массовые захоронения польских офицеров, расстрелянных, как утверждали в Берлине, советскими "еврейскими комиссарами" весной 1940^[2]. Речь шла о тех самых военнослужащих, которые были интернированы советскими властями после вступления в сентябре 1939 Красной Армии в Польшу и затем необъяснимо "исчезли" в сталинских лагерях^[3]. Большинство из них составляли не профессиональные военные, а офицеры запаса, мобилизованные в начале Второй мировой войны - профессора высших учебных заведений, врачи, литераторы и журналисты, юристы, инженеры и учителя, священники.

Сообщение Берлинского радио имело огромный международный резонанс; оно чувствительно затрагивало всю сложившуюся к середине Второй мировой войны систему международных отношений, вбивая дополнительный клин в отношения между СССР и поляками и испытывая на прочность весь альянс союзников. Реакция Москвы на заявление Берлина была быстрой: 15 апреля Московское радио объявило немецкое сообщение фальшивкой; утверждалось, что, напротив, фашисты в пропагандистских целях пытаются приписать свои преступления СССР.

Придавая исключительную политическую важность открытым захоронениям, гитлеровское руководство предприняло весьма дальновидные шаги: 16 апреля оно обратилось в Международный Красный Крест с просьбой о присылке в Смоленск независимых судебно-медицинских экспертов; 17 апреля аналогичное обращение последовало в польский Красный Крест, а уже 28-30 апреля судебно-медицинские эксперты из оккупированных и нейтральных стран работали в Катыни. Через месяц, 30 мая, международная комиссия экспертов обнародовала свое заключение, в котором также датировала катынский расстрел весной 1940 года, т.е. тем периодом времени, когда ни о каких немецких войсках в этом районе СССР не могло быть и речи^[4].

Некоторых своих целей нацисты добились быстро - 25 апреля СССР прервал дипломатические отношения с польским правительством в изгнании генерала Владислава Сикорского, которое резко осудило акцию сталинских чекистов. Однако военные союзники СССР - в лице политического руководства США и Великобритании, - не желая публично обнаруживать даже видимость разногласий внутри антигитлеровского альянса, на официальном уровне до поры до времени проигнорировали информацию о катынских преступлениях.

В то же время находка в Катыни открывала целую серию сообщений германского командования об обнаружении на оккупированных территориях СССР мест массовых расстрелов советских граждан, проведенных НКВД. Так, уже 8 августа германское информационное бюро передало из Ровно результаты обследования массовых захоронений украинского населения на западной окраине Винницы^[5], проведенного профессорами судебной медицины германских университетов с привлечением международных экспертов, утверждая, что оно было также уничтожено "советскими комиссарами" в предвоенные годы. Показательно, что, как и в случае с Катынью, хотя подобные некрополи гитлеровцы регулярно обнаруживали и вскрывали в занятых регионах (например, на Северном Кавказе), свои самые громкие разоблачения руководители фашистской пропаганды приберегали под конец оккупации той или иной территории СССР, тем самым, оставляя "мины замедленного действия" для послевоенного времени.

Действительно, внутренний резонанс таких публичных кампаний (а русскоязычные оккупационные газеты максимально широко информировали население обо всех подобных "находках"), несомненно, беспокоил советские власти, и по мере освобождения ранее оккупированных областей они совместно с НКВД предпринимали усилия для сокрытия и/или опровержения немецких сообщений^[6]. Между тем, полной и тем более детальной картины того, как именно различные этнические, социальные, профессиональные и конфессиональные группы советского общества реагировали на факты разоблачения сталинского режима германской пропагандой в период Великой Отечественной войны, мы не имеем^[7]. Эта тема продолжает быть табуированной не столько в академической историографии, сколько, и, прежде всего, на уровне исторической саморефлексии российского общества, не желающего или опасающегося критически вспоминать и анализировать свое прошлое.

С падением коммунистической власти в СССР правда о катынских расстрелах окончательно заняла свое историческое место. Но до сих пор остается почти неизвестным, как готовилась показательная инсценировка вскрытия катынских захоронений, проведенная спецкомиссией академика Н.Н.Бурденко в январе 1944. Тем более остается открытым вопрос о роли членов этой комиссии и привлекавшихся ею судебно-медицинских экспертов: были ли они простыми статистами, призванными своим профессиональным авторитетом прикрыть очередную фальсификацию сталинского режима, активными участниками "постановки", или же им отводилась какая-то иная роль.

В отличие от истории немецкой медицины и ее отдельных дисциплинарных сообществ в период гитлеровского режима^[8], интенсивно изучаемой как в самой Германии, так и в других западных странах, социальная история советской медицины по-прежнему представляет собой terra incognita, отдельные реалистические фрагменты которой очень медленно проступают сквозь мощный слой корпоративной закрытости. Хотя в рамках расследований одной только ЧГК были задействованы сотни медиков, литературы на эту тему практически нет^[9], а обобщающие работы по истории отечественной судебной медицины стараются не упоминать об этой стороне деятельности медиков в годы войны^[10]. По-видимому, и здесь главной причиной является вовсе не насаждаемая государством и властью секретность, а отказ самого медицинского сообщества перерабатывать негативный опыт прошлого.

Жесткая и однозначная оценка деятельности спецкомиссии Бурденко дана только в "Заключении комиссии экспертов Главной военной прокуратуры" от 2 августа 1993^[11], где четко сказано:

Сообщение Специальной комиссии под руководством Н.Н.Бурденко, выводы комиссии под руководством В.И.Прозоровского, проигнорировавшие результаты предыдущей эксгумации и являвшиеся орудием НКВД для манипулирования общественным мнением, в связи с необъективностью, фальсификацией вещественных доказательств и документов, а также свидетельских показаний, следует признать не соответствующими требованиям науки, постановления - не соответствующими истине и поэтому ложными^[12].

Таким образом, обширное досье "экспертов-фальсификаторов" (вспомним только самые знаменитые дела конца XIX - начала XX века: Альфреда Дрейфуса во Франции и Менделя Бейлиса в России) пополнилось еще одним трагическим эпизодом.

Однако проблема "ложной экспертизы", как правило, далеко выходит за пределы судебно-процессуальной борьбы двух сторон. Так, в России начала XX века за длинным перечнем "заказанных" ("заказных") экспертиз скрывается многомерная и драматичная история становления отечественного экспертного сообщества как равноправного (или стремящегося к этому) партнера государственной власти. Используя современную фразеологию, можно сказать, что этот важнейший социальный "проект" российской интеллигенции в первое советское десятилетие получил огромный импульс к развитию, но в 1930-е, непосредственно столкнувшись с проектным мышлением Вождя всех народов, существенно трансформировался, превратившись из общенационального в придворный.

Как может собственная, профессиональная и экзистенциальная, картина мира эксперта логично и естественно встраиваться в замыслы и интересы власти, недавно блестяще показал В.Менжулин, проанализировавший мотивацию известного киевского психиатра И.А.Сикорского в деле Бейлиса^[13]. Практически все немногочисленные свидетельства современников о роли академика Н.Н.Бурденко в "Катынском деле", опубликованные в печати, а также широко бытующие в устной традиции, сходятся в том, что он, зная (или понимая) правду о катынских расстрелах, выполнял приказ власти и лишь имитировал ритуал судебно-медицинского исследования^[14].

Настоящая статья представляет новые архивные документы и сведения в катынское досье, которые, не меняя окончательного вердикта "вскрытия", помогают лучше понять историю самой "болезни".

Комиссия и ее "дочки"

Спецкомиссия по Катыни, или "комиссия Бурденко", как ее называли по имени председателя, была создана 12 января 1944 постановлением ЧГК^[15]. Сама ЧГК, образованная Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942^[16], формально имела статус независимого общественного органа - "общественного обвинителя" фашизма. Ее "лицо" в значительной степени определяли представители советской академической элиты: из десяти титульных членов ЧГК шесть были академиками Академии наук СССР. Председателем комиссии был назначен лидер советских профсоюзов и председатель Комитета по эвакуации Николай Михайлович Шверник (1888-1970), членами - 1-й секретарь Ленинградского горкома и обкома и член Политбюро ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов (1896-1948), митрополит Киевский и Галицкий Николай (в миру Борис Дорофеевич Ярушевич; 1892-1961), летчица Валентина Степановна Гризодубова (1910-1993) и шестеро академиков: четверо, избранные в АН СССР в 1939 - Николай Нилович Бурденко (1876-1946), Трофим Денисович Лысенко (1898-1976), Алексей Николаевич Толстой (1882-1945), Илья Павлович Трайнин (1886-1949), - и "старые", с дореволюционным стажем, - Борис Евгеньевич Веденеев (1884-1946) и Евгений Викторович Тарле (1875-1955).

Номинально ЧГК имела самые широкие полномочия: ей предоставлялось право проводить расследования военных преступлений и определять нанесенный СССР материальный ущерб, координировать действия всех советских организаций в этой области, выявлять имена военных преступников, публиковать полученные результаты. Созданная в расчете на Международный военный трибунал над нацизмом, ЧГК должна была придать собранным документам о военных преступлениях фашистов международно-правовую легитимность, и от ее имени в 1943-1945 на русском и английском языках издавались официальные "Сообщения" о результатах расследований. В дальнейшем они стали важнейшей документальной составляющей доказательной базы советского обвинения на Нюрнбергском (1945-1946) и Токийском (1950) трибуналах, а также на многочисленных внутренних советских судебных процессах над нацистскими преступниками и их сообщниками в 1940-е - 1960-е.^[17].

Центральная ЧГК представляла собой вершину многоуровневого айсберга, основание которого формировалось разветвленной системой местных комиссий содействия работе ЧГК - от республиканских и областных до поселковых, а также ведомственными комиссиями, аккумулировавшими сведения об ущербе, нанесенном учреждениям и организациям различных наркоматов. Персональный состав местных комиссий кардинально отличался от центральной ЧГК: их возглавляли "тройки" - первый секретарь регионального комитета ВКП(б) и главы региональных СНК и НКВД/НКГБ, которые привлекали к сотрудничеству "представителей общественности". На практике это означало, что, ввиду очевидной занятости первых лиц местной власти, весь процесс сбора и оформления сведений о преступлениях нацистов направлялся и контролировался органами НКВД и СМЕРШ.

Однако для некоторых политически значимых дел просто контроля НКВД было недостаточно, и тогда в 1944-1945 при ЧГК стали возникать спецкомиссии. Первой из них была Катынская, второй - комиссия для расследования трагедии Бабьего Яра^[18]. По-видимому, необходимость в "особом" ведении расследования появлялась тогда, когда верховной власти требовалось максимально "закрыть" тему от любых, даже самых слабых попыток общественности рассказать о ней.

13 января 1944 Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило решение ЧГК о создании спецкомиссии по Катыни^[19]; в тот же день в 13 часов она провела свое первое заседание в Центральном нейрохирургическом институте им. Н.Н.Бурденко (Ульяновская, 13)^[20]. Выбор места первого сбора был неслучаен - институт не только именовался, но и возглавлялся председателем спецкомиссии академиком Н.И.Бурденко^[21].

Николай Бурденко

В те годы хирург Николай Нилович Бурденко был широко известен в стране: газеты многократно публиковали как его персональные фотографии - в белом халате со скальпелем в руках, так и коллективные - как правило, в президиумах различных важнейших государственных заседаний или на трибуне Мавзолея, рядом с партийными вождями. Еще бы: Николай Бурденко был одним из самых высокопоставленных медиков своего времени, он лечил членов Политбюро и правительства, деятелей Коминтерна, с 1937 возглавлял Ученый медицинский совет Наркомздрава СССР и был членом редакционной комиссии по установлению окончательного текста Конституции СССР. Свою близость и преданность советским вождям Бурденко подкрепил вступлением в 1940 в коммунистическую партию и регулярными выступлениями в советской печати. Так, за несколько дней до начала войны академик вопрошал:

В некоторых исследовательских институтах работают над темой - развитие зародышевой моли. Спрашивается, зачем сейчас заниматься зародышами моли, когда кругом нас кишат империалистические скорпионы?^[22]

В то же время подобные эскапады в устах Бурденко были отнюдь не только данью риторике. Выходец из многодетной семьи с русско-украинскими корнями, получивший духовное образование^[23], он отказался от служения церкви и пошел учиться медицине. Наиболее успешной частью своей профессиональной карьеры он был в значительной мере обязан советской власти.

До революции Бурденко с трудом вписывался в свой профессиональный цех, и ничто в его биографии не указывало на возможность большого карьерного роста: участник студенческих беспорядков в Томском и Юрьевском (Тартуском) университетах, он получил диплом о высшем медицинском образовании только в тридцатилетнем возрасте (1906). С немалыми затруднениями был избран экстраординарным профессором Юрьевского университета^[24] и только в 1923, уже почти пятидесятилетним, приехал из Воронежа в Москву, будучи избран профессором Московского университета.

Три обстоятельства, по-видимому, сыграли важную роль в развитии московской карьеры Бурденко. Во-первых, события революции и Гражданской войны (и последовавший за ними исход из страны многих лиц интеллигентных профессий) открыли многочисленные вакансии в столичных вузах для энергичных провинциальных специалистов. Во-вторых, стремительное продвижение Бурденко в Москве стало во многом возможным благодаря его прежним военным и революционным связям^[25]. И, наконец, в-третьих, его положение существенно повысилось после московских политических процессов второй половины 1930-х, когда были репрессированы многие кремлевские медики и востребованность выжившей медицинской профессуры резко увеличилась. С конца 1930-х Бурденко - фигура номер один в табели о рангах официальной советской медицины^[26], и именно он станет в 1944 первым президентом Академии медицинских наук СССР.

Однако нельзя не отметить, что вследствие контузий, полученных в годы Русско-японской и Первой мировой войн, уже к 1937 Бурденко окончательно потерял слух, а осенью 1941, попав в бомбардировку, перенес инсульт и временно лишился речи и возможности передвигаться^[27]. Его лечили в московской и куйбышевской Кремлевках, затем отправили в эвакуацию в Омск; энергичный, но тяжело больной академик уже в апреле 1942 вернулся в Москву, где вскоре стал членом ЧГК - единственным специалистом, фигурировавшим во всех предварительных вариантах персонального состава комиссии.