perechitateli

Гюнтер де Бройн "Жизнь Жан-Поля Рихтера"

Thu, 02 Oct 2008 11:32:08 GMT

"Жизнь не только Гёте, но и многих других мужчин можно разделить соответственно женщинам, которые сопровождали ее, изменяли, украшали. Подобная попытка в отношении Жан-Поля безнадежна".
"...Есть целый круг девушек (он называет его "академией любви"), который он околдовывает своим очарованием, остроумием, силой чувств. Многое из того, что потом будет восхищать в его книгах прежде всего женщин, он предвосхищает своим поведением в этом кругу.

Девушки едва ли его понимают или понимают наполовину или неправильно, но они чувствуют, что перед ними молодой человек, с которым не нужно быть настороже, потому что он начисто лишен мужского желания обладать, потому что он их больше уважает, чем вожделеет, - родственная душа, преисполненная, подобно им, чувствительности".
Это цитаты из любимой, до дыр зачитанной книги Гюнтера де Бройна "Жизнь Жан-Поля Рихтера", книги мало кому известной, равно как и ее главный герой. А вместе с тем Жан-Поль - один из любимых писателей таких разных авторов, как Гессе и Герцен.
В эту книгу входишь словно через машину времени. Здесь Гёте, Шиллер, Гердер и Лессинг - настоящие, здесь мы слышим их разговоры за обедом, литературные споры, видим их величие и мелкие обиды. Де Бройн рассказывает об эпохе в детальных масштабах: деревенская школа, дом бедного пастора, студент-медик, бредущий по дорогам Германии со сменой белья, скальпелем и ботинками в карманах, домашний учитель, сидящий за столом с конюхами и лакеями. Каждая глава привязывает читателя к герою усмешкой и огромным сочувствием. Это и история о женитьбе Жан-Поля, и о признании его великими философами, политиками, монархами Европы, и его закатные годы, когда каждый день он уходит из дома в маленькую гостиницу, где пишет в уединенной комнатке, куда ему подвозят любимое темное пиво, а хозяйка, простая женщина, которая не чает в постояльце души, отдельно готовит для него обед, а тот забывает его съесть.
Его старые подруги, которые перед смертью высказывают единственное желание - поговорить с господином Рихтером. Его книги - сюжеты и цитаты, которые поражают причудливостью, неровностью и невероятной силой остроумия.
"Жизнь Жан-Поля" ни с чем не сравнимая книга о труде писателя. Никакие пособия, никакие новомодные собрания литературных рецептов не идут ни в какое сравнение с книгой Гюнтера де Бройна. Пройдя через эту книгу, ты проживаешь настоящую жизнь - необычайно насыщенную и полную открытий, ради которых иной раз недостаточно прочесть целую библиотеку.
Собственно, теперь я могу пересказывать эту книгу близко к тексту. Например, рассказать, что Жан-Поль - едва ли не единственный человек, у которого был План жизни, которому он следовал и жертвой которого стал. Или историю из его книги про то, как богатый завещатель обещает кучу денег тому из наследников, кто первый заплачет на похоронах. Но не хочу лишать вас удовольствия. Если, конечно, вы найдете эту книгу: она ведь выходила давным-давно.

Гоголь и пост

Tue, 30 Sep 2008 07:49:55 GMT

На Руси никто с голоду не умирал
Русская пословица
Голод - лучший повар
/пословица многих народов/

Всю жизнь Гоголь думал, что пишет про жизнь. Вот каламбур! Но еще Василий Розанов отметил мертвую недвижность гоголевского пейзажа. А уж о его некрофильском любовании смертью, об эстетическом предпочтении живого мертвому фрейдисты и неофрейдисты написали тома. Всю жизнь Гоголь был страшным обжорой, чревоугодником, если выражаться катехизическим языком. Или, если перейти на язык психиатров, изучающих пищевые расстройства, страдал булимией. Здесь надо сразу сказать, что чревоугодие хотя и является в христианском реестре безусловным грехом, но отнюдь не смертным и даже не самым тяжким в силу его неустранимости. Об этом много написано у Отцов Церкви. Святой Иоанн Лествичник называл обжорство «притворством чрева». Сестра Гоголя Ольга рассказывала о брате Николаше: «Он и сам был большой лакомка, и иногда один съедал целую банку варенья. И если я в это время прошу у него слишком много, то он всегда говорил: «Погоди, я вот лучше покажу тебе, как ест один мой знакомый, смотри – вот так, а другой – этак».
Великий актер Щепкин утверждал, что из Гоголя получился бы первоклассный повар. А умер великий писатель, заморив себя голодом, будучи не в состоянии проглотить ни куска, ни ложки бульона. То есть от противоположности булимии – анорексии, болезни девочек-подростков, терзающихся от каждого лишнего грамма. Глубина оснований, по которым Гоголь прекратил принимать пищу, вряд ли делает его поступок более разумным или взрослым. Аскеты всех мировых религий прежде, чем сесть на голодный паек, проходят стадии духовных посвящений, которые Гоголю не были попущены: Ни одно вероучение не одобряет и не поощряет сверхсильного поста. Бог приуготовил раба Своего Николая к иному служению. И от этого служения раб отступился, взяв на себя по гордости, не умаляющей искренности его заблуждения, чужой крест.
Масленая неделя в последний год жизни Гоголя – 1852 – началась 5 февраля. О том, что автор «Мертвых душ» начал поститься впрок, есть множество свидетельств. Друг Гоголя Степан Шевырев встретился с ним накануне – четвертого числа. Гоголь сообщил ему, что «...решился попоститься и поговеть». Шевырев поинтересовался: «Зачем же на масленой?» «Так случилось...» Надо сразу отметить, что в истории болезни и смерти Гоголя множество пробелов и неясностей, связанных и с психическим состоянием больного, и с мистической тайной, которая несомненно присутствовала в этой истории. Далее Шевырев записывает: «5-го он жаловался мне на расстройство желудка...» Желудочную версию, повторим в который раз, Гоголь придумал давно и использовал так широко, что его восторженная поклонница графиня Репнина заметила: «Мы все жили в его желудке». В течение долгих лет Гоголь утверждал, что у него «кишки перевернуты», то есть его пищевой тракт представляет собой как бы антимир. Слово художника столь беспрецедентного дарования имеет свойство сбываться и играть с произносителем весьма злые шутки.
О масленичном говении Гоголя пишет и М. Погодин, и, конечно, доктор Тарасенков. Алексей Терентьевич Тарасенков лечил Н. В. Гоголя во время последней его болезни. Не чуждый писательства, он оставил нам книгу «Последние дни Н. В. Гоголя (описание его болезни)». По общему мнению, Гоголь погиб от неправильного лечения, тогда как привело его к фактическому самоубийству прежде всего острое влечение к смерти. Тарасенков единственный из медиков, наблюдавших угасание Гоголя и предпринимавших часто экзотические попытки его спасти, понимал душевное состояние пациента и сострадал ему. Вот что пишет добрый доктор о первых шагах Гоголя к самоубийству: «...по некоторым уставам не дозволяется вовсе употреблять никакой пищи. Гоголь... по-видимому, старался сделать более, нежели предписано уставом... от пищи воздерживался до чрезмерности: за обедом употреблял только несколько ложек овсяного супа на воде или капустного рассола».
Анамнез Гоголя приводит к заключению о вреде поста для человека, по восточной медицине воплощающего стихию ветра, то есть нервную организацию весьма подвижного типа, склонного к меланхолии и плохо сохраняющего все виды энергии (известно, что Гоголь страшно мерз и не мог согреться ни у какой печки). Вот что говорил доктору в хорошую минуту сам пациент: «Нередко я начинал есть постное по постам, но никогда не выдерживал: после нескольких дней пощения я всякий раз чувствовал себя дурно и убеждался, что мне нужна пища питательная». Нельзя сказать, что люди, окружающие писателя, отнеслись легкомысленно к его состоянию. Помимо приходской Церкви Саввы Освященного на Девичьем поле, Гоголь отстаивал долгие службы в домовой молельне графа Александра Петровича Толстого, человека строгой православной жизни, у которого Гоголь жил. Заметив изнурение писателя, граф посоветовал ему причаститься, не продолжая приготовительного говения. Но, вкусив после причащения (7 февраля) просфору, Гоголь стал сокрушаться так, будто наелся бифштексов с кровью, называя себя обжорой, окаянным, нетерпеливцем и пр. Тогда граф Толстой прекратил домашнее богослужение, как водится, перепутав причину и следствие. Михаил Семенович Щепкин, помня Гоголя большим лакомкой, пригласил его на блины, расписав угощение во фламандских красках. Великий лицедей надеялся поправить дело с помощью благотворительного представления. Не тут-то было! Гоголь приехал к Щепкину за час до обеда, передав прислуге извинения и сказав, что зван обедать в другое место, то есть проявил типичную для безумца хитрость. После чего вернулся домой и, разумеется, не взял в рот маковой росинки.
Пригласили священника с Девичьего поля. Батюшка убеждал Гоголя всеми доступными способами не чинить себе вреда, ел при нем постную, но вполне питательную пищу. Чтобы отвязались, Гоголь проглотил ложку масла и почувствовал себя еще хуже. Граф Толстой кинулся к знаменитому владыке Филарету (Дроздову), полагая, что уж этот авторитет подействует, тем более, что, решив умереть, Гоголь просил графа передать митрополиту многие из его сочинений на хранение. Владыка, узнав о состоянии писателя, прослезился и просил передать ему, что дело не в посте, а в послушании и Церковь требует, чтобы больные предавались воле врача. Ни малейшего действия рекомендации не возымели. Тогда обратились к светским средствам и послали за магнетизером с булгаковской фамилией Альфонский, дабы он покорил волю больного и заставил его принимать пищу под гипнозом. Гоголь выпил чашку бульона, что вызвало всеобщее оживление, и на этом «завязал» с едой окончательно. На исходе первой недели поста все поняли, что дело слишком серьезно, и вновь призвали доктора Тарасенкова. Чтобы понять картину, явившуюся его глазам, придется прибегнуть к пространной цитате.
«Увидев его, я ужаснулся. Не прошло и месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда. ..»
Роль врачей – и телесных, и духовных – становилась все более роковой. О влиянии на вечного неофита-Гоголя отца Матфея (Ржевского) написано слишком много, чтобы повторяться. Вот лишь одна из максим, которую испытывал ревностный уставщик на впечатлительном до крайности, утонченном до прозрачности, взвинченном до экзальтации Гоголе: «Устав Церковный написан для всех; все обязаны беспрекословно следовать ему; неужели мы будем равняться только со всеми и не захотим исполнить ничего более?» Гоголь захотел... и совершил серьезнейший с точки зрения христианина грех – перестал бороться за жизнь в себе. Унес ли отец Матфей тайну Гоголя, исповедовавшегося ему незадолго до смерти, или тайну сию скрывает Господь от непосвященных? Или, напротив, она доступна всякому, имеющему очи? Не станем гадать. Вероучитель Иоанн Кассиан Римлянин писал: «...и чрезмерное желание плотского удовольствия, и отвращение от пищи возбуждаются врагом нашим. Чревоугодия никак нельзя пресечь, как прочие пороки, или совершенно истребить, а только излишние возбуждения и пожелания его силою души можно ограничить, обузить». Интересно сопоставить слова вероучителя с русской поговоркой: голод в мир гонит. То есть, отвлекает, отдаляет от духовного. В этом смысле русский народ создал пословицу посолонее приведенной: голодный и владыка хлеба украдет. И, чтобы закончить с фольклором, приведем еще один пример, напрочь опровергнутый великим писателем: никто с поста не умирает.
Поведение Гоголя-больного необходимо четко отделить от мотивов Гоголя-верующего, Гоголя кающегося. И поведение это снова приводит к мысли о невротическом расстройстве, именуемом анорексией. В частности, анорексики в большинстве убеждены, что питаются вполне достаточно, и самое сложное – доказать им, что это не так. Гоголь уверял Тарасенкова, что он сыт и «ест довольно». Тарасенков, к сожалению, не был психиатром и специалистом в области человеческого поведения. Аргументов в пользу питания у него не нашлось. Что и говорить, пациент попался не простой, да еще с тяжелой наследственностью. Обстоятельства смерти отца Гоголя позволяют предположить, что он страдал некой формой нервного заболевания, сродни мании. Это достаточно известная гипотеза. Но сестра писателя, Ольга, рассказывает об их матери следующее: «После смерти отца мать была убита горем, ничего не хотела есть и довела себя до того, что ее насильно заливали бульоном и не могли раскрыть рта, – стиснуты зубы – и ей чем-то разжимали зубы и вливали бульон». Если верить, что и отец перед концом отказался от пищи, получаем картину превосходную. К слову сказать, никакой пищи не могла принимать перед смертью Пульхерия Ивановна, героиня повести «Старосветские помещики». А так автор описывает в «Вие» сотника, скорбящего по убиенной дочери: «Заметно было, что он очень мало употреблял пищи, или может быть даже вовсе не касался ее». Трудно назвать эти эпизоды случайными.
Борьба с лишним весом, принимающая характер невроза, обусловлена, разумеется, не только внешним стандартом. Многие психологи считают, что подсознательная установка морящих себя голодом подростков – страх превращения во взрослых. В последние дни, уже не вставая с постели и ни с кем не говоря, Гоголь постоянно писал на длинных бумажных полосах одну и ту же Евангельскую фразу: «Аще не будете малы, яко дети, не внидете в Царствие Небесное». Но если Спаситель, кажется, подразумевал состояние души, то Гоголь имел в виду телесную «малость», попросту говоря, худобу. В.С. Аксакова вслед за Тарасенковым вспоминала: «Мы все были поражены его ужасной худобой. «Ах, как он худ, как он худ страшно!» – говорили мы...» Что знаем мы о гении человеческом, если даже это спародировал Гоголь заведомо в 10 главе «Мертвых душ»: «Всё подалось: и председатель похудел, и инспектор врачебной управы похудел, и прокурор похудел, и какой-то Семен Иванович, никогда не называвшийся по фамилии... даже и тот похудел». А в главе11 устами учителя Павлуши Чичикова дословно предсказал собственный конец: «...Вот ты у меня постоишь на коленях! ты у меня поголодаешь!»

Гоголь и несварение

Wed, 24 Sep 2008 10:54:45 GMT

Акрагантяне едят так, словно завтра умрут...
Эмпедокл
Быстро все превращается в человеке…
Гоголь, Мертвые души

Я не знаю, постмодернизм это или что другое, но нет иной раз ничего забавнее, как раскладывать пасьянс цитат, который сходится при самом неожиданном сочетании двух авторов. Не имеющих друг к другу никакого отношения, разновременных и пишущих о совершенно различных предметах. Ну, например:
Гастон Башляр: «...по мнению Робине, Король Солнце умрет от чревоугодия».
Василий Розанов: «Гоголь есть весь солнце в капле воды. За это определение не переступишь. Солнце – его гений, несравненный, изумительный. Но солнце это такое особенное, волшебное, кудесническое. которое для отражения своего, для воплощения своего, для проявления себя миру ищет непременно капли, совершенно крошечной и непременно завалившейся куда-нибудь в навоз. Как только подобная вонючая капля найдена –гений Гоголя упоен и отражается в ней во всей огромности, в чудовищности своей. Тут какой-то закон. Закон сожития или симпатии». У самого Гоголя об этом сказано в том смысле, что автор шевелит «на дне души то, что ускользает и прячется от света».
«Навоз», экскременты – человеческие и животные – составляют у Гоголя такую массу, что пройти мимо нее не может не только поборник идеи склонности великого писателя к некрофилии, но и просто внимательный читатель. Достаточно сказать, что гимназический журнал, который издавали нежинские однокашники Гоголя и в котором он принимал живейшее участие, назывался «Навоз Парнасский».Чревоугодие же в жизни, загадочной смерти и сочинениях второго после Пушкина Солнца нашей словесности является темой ключевой, основополагающей, непосредственно – и неизбежно – связанной с темой экскрементов. Всю жизнь Гоголь был, по выражению одного из Отцов Церкви, аввы Дорофея, подвержен лемаргии – гортанобесию – и гастримаргии – чревобесию. Содрогание вызывает одно только из многочисленных описаний гоголевского пищевого сладострастия, сделанное Анненковым на основе впечатлений от встреч с писателем в Риме: «Раза два менял он блюдо риса, находя его то переваренным, то недоваренным... Получив наконец тарелку риса по своему вкусу, приступил к ней с необычайной алчностью, наклоняясь так, что длинные волосы его упали на самое блюдо, и поглощая ложку за ложкой со страстью и быстротой, какими, говорят, обыкновенно отличаются за столом люди, расположенные к ипохондрии». Ипохондрией в те времена именовали все что угодно. Доктор Чиж, напротив, считал Гоголя личностью параноидальной. Как бы то ни было, описание Анненкова, нежно любившего Гоголя, полностью соответствует отрывку из воспоминаний человека, испытывавшего к гению чувства совершенно противоположного свойства, однокашника Гоголя, нежинского аристократа Любича-Романовича: «И при этой-то болезни (золотуха, то есть диатез, предрасположение к ряду болезней, в том числе к аллергии. Аллергические симптомы будут потом описываться Гоголем в письмах к матери – МК) он еще постоянно сосал медовые пряники и пил грушевый квас, который был его любимым напитком. Гоголь и сам его приготовлял из моченых лесных груш или покупал его на городском базаре у баб-хохлушек, таких же неряшливых, как он сам. Но его ничуть это не стесняло, и он с наслаждением поедал все, что приобретал тут как съедобное. Привычка держать себя просто в отношении пищи у себя дома, в деревне, не покидала его и в Нежине... Это все никогда у нас более ничего не вызывало, как лишь одно отвращение...» Золотуха сопровождала «золотой возраст» будущего гения. А вот что пишет Погодин о зрелости мастера, который уже вжился в роль неизлечимо больного: «Да чем же он болен? – спрашивает меня с удивлением Бруни. – Как чем? – отвечаю я:... У него желудок расстроен; он не может ничего есть». «Как не может, что вы говорите?.. Да мы ходим нарочно смотреть на него иногда за обедом, чтоб возбуждать в себе аппетит. Он ест за четверых...» Сцену в калужском трактире приводит в мемуарах Арнольди: « Гоголь стал заказывать обед, выдумал какое-то новое блюдо из ягод, муки, сливок и еще чего-то; помню только, что оно вовсе не было вкусно. Гоголь любил хорошо поесть и в состоянии был, как Петух, толковать с поваром целый час о какой-нибудь кулебяке: наедался часто до того, что бывал болен: о малороссийских варениках и пампушках говорил с наслаждением...»
Употребление пищи в чрезмерных количествах выражается Гоголем при помощи глагола «объедаться» и существительных «обжора», «обжорство», весьма частотных в его безграничном словаре. В «Старосветских помещиках» «Девки, забираясь в кладовую, так ужасно объедались, что стонали и жаловались на животы», но пишущий об этом рассказчик тут же признается: «Я любил бывать у них и хотя объедался страшным образом, как и все, гостившие у них, хотя мне это было очень вредно, однако ж я всегда бывал рад к ним ехать Впрочем, я думаю, что не имеет ли самый воздух в Малороссии какого-то особенного свойства, помогающего пищеварению, потому что если бы здесь вздумал кто-нибудь таким образом накушаться, то, без сомнения, вместо постели, очутился бы лежащим на столе».
В «Майской ночи, или утопленнице» диалог ведут Голова и Каленик:
«Ты не знаешь, верно, что случилось с покойною тещею моей?»
«С тещей?»
«Да, с тещей. Вечером, немного, может, раньше теперешнего, уселись вечерять: покойная теща, покойный тесть да наймыт, да наймычка, да детей штук с пятеро. Теща отсыпала немного галушек из большого казана в миску, чтобы не так были горячи. После работ все проголодались и не хотели ждать, пока простынут. Вздевши на длинные деревянные спички галушки, начали есть. Вдруг откуда ни возьмись человек, какого он роду, Бог его знает, просит и его допустить к трапезе. Как не накормить голодного человека! Дали и ему спичку. Только гость упрятывает галушки, как корова сено. Покамест те съели по одной и опустили спички за другими, дно было гладко, как панский помост. Теща насыпала еще; думает, гость наелся и будет убирать меньше. Ничего не бывало. Еще лучше стал уплетать! и другую выпорожнил! «А чтоб ты подавился этими галушками!» подумала голодная теща; как вдруг тот поперхнулся и упал. Кинулись к нему — и дух вон. Удавился».
«Так ему, обжоре проклятому, и нужно!» сказал голова .
В повести «Вий» обжорство семинаристов и бурсаков декларируется с первых страниц: «Сосчитать, сколько сенаторы съедали галушек, было совершенно невозможно». «Несносное одиночество» царит в желудке Хомы, который на ночь «обыкновенно съедал полпуда хлеба и четыре фунта сала».
«Ночь перед Рождеством»: «…кузнец позабыл мешки свои; смотрите: какие страшные мешки! Он не по-нашему наколядовал: я думаю, сюда по целой четверти барана кидали; а колбасам и хлебам, верно, счету нет. Роскошь! целые праздники можно объедаться».
Дорожный «невыносимый аппетит в желудке» ощущает Чичиков. Хрестоматийно известным является описание гомерического обеда у Собакевича, но во втором томе «Мертвых душ» чревоугодие Собакевича далеко перекрывает Петр Петрович Петух, после трапезы у которого гости «…в-силу, в-силу перетащились… на балкон и в-силу поместились в креслах». Но продолжение не замедлило последовать: «А за ужином опять объелись. Когда вошел Павел Иванович в отведенную комнату для спанья и, ложась в постель, пощупал животик свой: «Барабан!» сказал: «никакой городничий не взойдет»... Но этим дело не кончилось: «На другой день до того объелись гости, что Платонов уже не мог ехать верхом...Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся». По дороге Платонов жалуется Чичикову: «Все думаешь – с завтрашнего дня начнешь новую жизнь... к вечеру того же дня так объешься, что только хлопаешь глазами, и язык не ворочается»... (выделено везде мной – МК)
Большой соблазн для исследователя темы «Гоголь и пища» таится в уже упомянутом имени Рабле. Жак ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада» писал: «Пища являлась.... наваждением для средневекового общества... Излишество в пище было первым из излишеств». Но средневековый мир Диканьки в корне – вот именно, в корне отличается от мира автора «Гаргантюа и Пантагрюэля». Башляр вывел «комплекс Пантагрюэля» из мифа о пищеварении – глобального принципа природы: «Если не иметь в виду миф о пищеварении, о том, что Великое Существо – Космос, послушное ритму желудка, спит и ест, согласуя свой режим со сменой дня и ночи, невозможно объяснить многие донаучные или поэтические озарения». Природосообразность Гаргантюа строится у Рабле на постоянном самоочищении юного гиганта, на его феноменальной способности «освобождаться от шлаков», как сказали бы современные диетологи: «Затем он облегчался сзади и спереди, прочищал гортань, харкал, пукал, зевал, плевал, кашлял, икал, чихал, сморкался... и для предохранения себя от сырости и простуды завтракал чудесными вареными потрохами, жареным мясом, прекрасной ветчиной, жареной козлятиной и хлебом с супом». На сей предмет «заклинает» ученика учитель Панург: «Желудок ваш хорошо варит, прекрасно работает, изобилует ветрами; кровь выходит без затруднения: вы кашляете, плюете, вас рвет, вам зевается, сморкается, дышится, вдыхается и передыхается очень легко. Вы храпите, потеете...» И т.д.
Чревоугодие гоголевского мира, напротив, строится на «теории несварения желудка», если снова применить определения Башляра, или на геморроидальной теории, если вспомнить множество отсылок Гоголя к этому недугу, начиная с первых писем матери из Петербурга. На склонности к геморрою держится важнейший архетип Гоголя – дорога. О пользе путешествий «может быть в геморроидальном отношении» рассуждает во втором томе Павел Иванович Чичиков. Мир Гоголя – мир без испражнений. Поглощение без испражнения вовсе не есть образ целомудрия автора – «несварение» у Гоголя символизирует мертвенность и смерть, «уменьшение одушевленного», по выражению Леви-Стросса, или, как писал в «Мастерстве Гоголя» Андрей Белый о родовых персонажах своего героя: «Чревом вещает их голова; ... Гоголь нарисовал ... вечность, как вечность русской провинциальной жизни с точкой прокола ее: в сплошной бред, показанный внутри довгочхунова пуза; урчем этого пуза будто бы изживает себя личность...» И далее: «здесь разорвана в ураган фикция личности, показанной пузом...» Именно «пузом», изнутри, без выхода наружу и очищения. Это ли имел в виду Розанов, произнося приговор Гоголю: «От него именно пошла одна мерзость» и сравнивая классика с «отвратительным минералом»? Об этом писал и Аксаков: «... Гоголь... ел много и не чувствовал потом никакой тягости».
А вот памятный всем ночной диалог из «Старосветских помещиков»:
«...Пульхерия Ивановна спрашивала, «чего вы стонете, Афанасий Иванович?»
«Бог его знает, Пульхерия Ивановна, так как будто немного живот болит», говорил Афанасий Иванович.
«Может быть, вы бы чего-нибудь съели, Афанасий Иванович?»
«Не знаю, будет ли оно хорошо, Пульхерия Ивановна! впрочем, чего ж бы такого съесть?»
«Кислого молочка, или жиденького узвару с сушеными грушами».
«Пожалуй, разве так только попробовать», говорил Афанасий Иванович. Сонная девка отправлялась рыться по шкафам, и Афанасий Иванович съедал тарелочку; после чего он обыкновенно говорил: «теперь так как будто сделалось легче».
Несварение Афанасия Ивановича одновременно и пример варварского «лечения подобного подобным», и сублимации эротического у Гоголя. Малороссийские Филемон и Бавкида иным способом и не могут достичь оргазма. Появление «сонной девки» как споспешницы облегчения страданий Афанасия Ивановича тоже не случайно: увесистые намеки на его утехи в людской, совершенно обычные для помещика, в повести очевидны. Бездетность же обывателей старого света, как и других персонажей Гоголя, сродни поглощению пищи без последующих испражнений: миф о пищеварении – продолжение мифа о грехопадении. Кстати, мнение о мире Гоголя как бездетном неверно: помимо Алексаши и Николаши Петухов, Алкида и Фемистоклюса Маниловых, которые, в свою очередь, в ХХ веке стали героями романа Леонида Добычина «В городе N», то есть закрепились в литературный архетип (герой романа – персонификация автора – мечтает, чтобы дети Манилова стали его друзьями), помимо детей простолюдинов, у Гоголя можно найти младенца, который единственным из всех обжирающихся персонажей совершает естественное отправление. Правда, совершает на знаменитый фрак Чичикова, поскольку дело происходит в пространстве второго тома «Мертвых душ», в семействе Леницыных:
«Но, от внезапного удовольствия или чего-либо другого, ребенок вдруг повел себя нехорошо.
«Ах, боже мой!» вскрикнула жена Леницына: «он вам испортил весь фрак!»
Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь испорчен. «Пострел бы тебя взял, чертенок!» подумал он в сердцах.
Хозяин, хозяйка, мамка – все побежали за одеколоном; со всех сторон принялись его вытирать.
«Ничего, ничего, совершенно ничего!» говорил Чичиков, стараясь сообщить лицу своему, сколько возможно, веселое выражение. «Может ли что испортить ребенок в это золотое время своего возраста!» повторял он; а в то же время думал: «Да ведь как бестия, волки б его съели, метко обделал, канальчонок проклятый!» Заметим, что ни одного из своих врагов милейший Павел Иванович не костерит такими словами и никому не желает быть съеденным волками, как невинному малютке. Нормальное и по-своему умилительное – а для каждой матери страстно желаемое – событие непроизвольного очищения младенческого чрева вызывает бурю эмоций и максимум авторского участия. Этот эпизод полезен еще и тем, что опровергает подозрения в конфузливости Гоголя из цензурных соображений. Иначе и быть не может, если принять во внимание, что миф несварения составлял основу личного мифа Гоголя, его бытийственную легенду. Вот лишь несколько выдержек из писем:
Погодину: «...понос прекратился, бывает даже запор...»
Прокоповичу: «Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно».
Снова Погодину – о болезни, постигшей писателя в Риме: «...доктора нашли... что это желудочное расстройство, остановившееся пищеварение...»
С.Т. Аксакову: «По его мнению (д-ра Шенлейна – МК) сильнее всего у меня поражены были нервы в желудочной области...
Из воспоминаний современников и комментариев первых биографов :
Аксаков: «Дорогой он удивил меня тем, что начал жаловаться на свои болезни и сказал даже, что болезнь неизлечима. Смотря на него изумленными и недоверчивыми глазами, потому что он казался здоровым, я спросил его: «Да чем же вы больны?» Он отвечал неопределенно и сказал, что причина болезни его находится в кишках».
Шенрок: Отправлениям желудка приходилось придавать чрезвычайно важное значение, а потому обед у Г. получил название жертвоприношения, а содержатели ресторанов назывались жрецами.
Смирнова: «жаловался на недеятельность желудка... Он имел даже особенный взгляд на свои организм и весьма серьезно говорил, что устроен совсем иначе, чем другие люди, и.. с каким-то извращенным желудком».
Языков: «Гоголь рассказал мне...о неестественности положения желудка».
Берг – о пребывании Гоголя на даче Шевырева: «К завтраку и к обеду Гоголь являлся не всегда, а если и являлся, то сидел, почти не дотрагиваясь ни до одного блюда и глотая по временам какие-то пилюльки. Он страдал тогда расстройством желудка».
Княгиня Репнина вывела замечательную формулу общения Гоголя с внешним миром и одновременно его главный творческий метод: «Мы жили в его желудке».
Врач А. Т. Тарасенков, так и не поставивший Гоголю точного диагноза, но впечатляюще описавший последние дни писателя после сожжения рукописи «Мертвых душ»:
«...доктор Иноземцев, который нашел, что у него катар кишок, советовал ему спиртные натирания живота, лавровишневую воду и ревенные пилюли по случаю долго продолжавшегося запора».
«…один раз имел небольшое кровотечение из носа, мочу имел густую, темно окрашенную, испражнения на низ не было во всю неделю».
«... только очищения кишок не было вовсе в последние дни».
Испражнениями умирающего Гоголя заняты не одни светские лица, но и духовные: «В воскресенье... духовник его убедил было употребить промывательное; хотя он согласился, но это было только на словах». Эта цитата знаменательна тем, что даже духовный отец не мог повлиять на Гоголя и убедить его очистить организм, вероятно, сильно отравленный фекальными массами. Чтобы добиться этого, доктора, по свидетельству Тарасенкова, пытались использовать «мыльные суппозитории», то есть проникали в орган, с одной стороны, непрерывно демонстрируемый Гоголем на вербальном уровне «геморроидальными» образами и признаниями то в запоре, то в поносе, с другой – табуируемый Гоголем вплоть до полного отсутствия естественных отправлений у него самого и его сплошь страдающих булимией персонажей, ниже каких бы то ни было эвфемистических намеков на таковые у последних. Конец «гастрономического направления» Гоголя Аксаков датирует 1841 годом. Воспоминания В.Панова оспаривают это утверждение: «Приехавши сюда (в Рим – МК), Гоголь уже, казалось, ничем более не был занят, как только своим желудком...А между тем никто из нас не мог съесть столько макарон, сколько он их опускал иной раз».
Отсутствие «тепла» пищеварения объясняет пресловутую зябкость Гоголя нагляднее, чем его южное происхождение. Фразу «Старосветские помещики очень любят теплоту» можно поставить эпиграфом к его собранию сочинений наряду с периодом из предисловия к «Вечерам…»: «Боже ты мой, каких на свете нет кушаньев! Станешь есть – объяденье, да и полно. Сладость неописанная!» Гоголь жаловался на то, что не может согреться, и в солнечной Италии. Вечно пребывающий с ним в полемическом диалоге Розанов называл носителя и без того птичьей фамилии «зябликом». Он же писал в приступе очередного отрицания: «Гоголь копошится в атомах. Атомный писатель. "Элементы"…» В «Психоанализе воды» Башляра находим сентенцию: «Возможно, человек, – это первый природный объект, в котором природа спорит сама с собой… Чтобы выведать тайну настоящего поэта... достаточно узнать одно слово: "Скажи мне, кто твоя химера: гном, саламандра, ундина или сильфида?" ...водянистая ундина...впитывает свое отражение: сильфида... почитает для себя благом полное отсутствие аппетита. Мы говорим не о материи...но о склонностях, о том, что нас воодушевляет. А психические склонности определяются первичными образами... внушившими внезапный интерес к тому, что само по себе его лишено, – интерес к объекту». Тема воды у Гоголя необъятна – как воды самой по себе, которую тот же Башляр именует «женским знаком», так и духов воды – от «Майской ночи» до магического описания «Днепра при тихой погоде», с заучивания которого у русских школьников начинается аллергия и на этого автора, как на всех предыдущих и последующих. Заметим только, что переход от квазираблезианства к полному отказу от пищи вполне укладывается в дихотомию «ундина – сильфида». Причем, «первичный образ» аскезы встречается уже в ранней повести «Гетьман», в период расцвета «гастрономического направления»: «...что за мясоед такой козаку? Сухари да вода – то козацкая еда». Заметим – и вернемся к «элементам».
Об «элементарности» Гоголя не уставал твердить Розанов, долго строивший на этом фундаменте своеобразный «укрепрайон»: «Поразительно, что Гоголь и сам не развивался; в нем не перестраивалась душа, не менялись убеждения…Поразительна эта простота, элементарность замысла; Гоголь не имел сил – усложнить плана романа или повести в смысле развития или хода страсти, – чувствуется, что он и не мог бы представить, и самых попыток к этому – в черновиках его нет… в людях он не описал ни одного движения мысли, ни одного перелома в воззрениях, в суждении. Все "недвижно"...» Эта вопиющая несправедливость необходима мыслителю для следующего, не имеющего отношения к Гоголю, но стержневого для Розанова вывода: «...он гениально и истинно выразил протозоа русского бездушия, русской неодушевленности…», где нас интересует исключительно открытие протозоической, пражизненной, «первичной» природы Гоголя, связанной с теорией несварения. Если экскременты, то есть продукты пищеварения, суть конечные элементы жизненного цикла, которые вторично пускаются в оборот в качестве удобрения для новых форм, то пища, не выходящая из организма испражнениями, остается в протозоическом – или гилозоическом качестве. Абрам Терц: «...в поэме («Мертвые души») слышатся отзвуки первобытно-языческих мифов. Ближе всего это связано с тем, что можно назвать "гилозоизмом" Гоголя, с его представлением земли в виде живородящей стихии, и следом за нею – царства мертвых в виде всемирной житницы...» Леви-Брюль в работе «Сверхъестественное в первобытном мышлении» пишет: «Природа предков и покойников ни в малой мере не преображается, и в ином мире она продолжает оставаться человеческой». На таких основаниях действительно держится мир «Мертвых душ», где усопшие Пробка Степан или Елисавета Воробей в глазах Собакевича обладают столь же явными и неоспоримыми достоинствами, что и при жизни.
Путь Гоголя – и творческий, и жизненный – метафорически – непоследовательная, чередующаяся смена не состояний человека, но словно самих здоровых отправлений и их отсутствия в связи с нарушением пищеварения, и связанного с этим дискомфорта, маеты, которую возможно унять единственным способом – отказавшись от пищи.

Баскервильская собака

Tue, 23 Sep 2008 09:18:12 GMT

Джон Ватсон был очень хорошим человеком, поэтому он совсем не годился в сыщики. Чистое сердце не может проследить изощренного коварства преступника, а освященный добродетельной доверчивостью взгляд на жизнь порой не замечает фактов, которые нам, грешным, увы, представляются очевидными.

Странно, например, само орудие убийства. Собака, пусть даже большая и свирепая, в бою, как правило, проигрывает человеку. А если это не старик сэр Чарльз с больным сердцем, а молодой и здоровый сэр Генри, никто не поставит на эту собаку и ломаного гроша. Чем же руководствовался такой хитрый человек как Стэплтон, когда выбирал такое ненадёжное средство в качестве орудия убийства?

Непонятна последовательность убийств. Ежели Стэплтон мог претендовать на наследство сэра Чарлза, знал о существовании другого наследника, то не логичнее ли было убить сначала сэра Генри, тихо, в Америке, а старик-то глядишь и сам скоро преставился бы?

И, в конце концов, непонятен сам мотив убийства. Если Стэплтон имел права на наследство, он мог законно отсудить часть капитала в свою пользу, как это практикуется по сей день. После смерти богача появляется седьмая вода на киселе и начинает судилище с прямым наследником за долю наследства. И затягивает дело, и подает апелляции, ну мы все знаем, как можно годами вести тяжбы. Тем более, что в Гримпене живет большой специалист по подобным делишкам - Френкленд. А наследник не может вступить в право собственности, пока не завершены все судебные формальности. Всё задумано для того, чтобы наследнику надоело ждать, и чтобы он сам предложил претенденту откуп.

С юридической и моральной точки зрения действия героев не выдерживают никакой критики. Во-первых, Холмс нанимается предотвратить преступление против сэра Генри. То есть никакого преступления еще не совершено, ничего кроме нехороших намерений он вменить Стэплтону не может. Да и по поводу гибели сэра Чарлза Холмс не имеет ни малейших улик на Стэплтона. «Мы даже сейчас не можем предъявить прямые улики этому коварному хитрецу» - говорит сам Холмс. Притом разворачивается целая кампания, по сути, фабрикования улик на Стэплтона. Если это и законно, то, как минимум, непорядочно. И карьеру Холмса никак не украшает.

Все эти нестыковки и алогичности можно было бы приписать слабости таланта Конан Дойля, однако, при внимательном прочтении повести, обнаруживаются факты, которые могут пролить свет на историю в Баскервиль-Холле с иной стороны. И, кто знает, может, эти, во многом необязательные факты, внедрены в повествование намеренно? Может быть, Дойлю надоело устами Холмса описывать в конце каждого рассказа нить расследования, как бы для Ватсона, а на самом деле для тупых читателей? Может быть, Конан Дойль создал повесть как бы с двойным дном, с версией Ватсона для массового читателя и со скрытым сюжетом – для вдумчивого? Давайте же вдумчиво, дедуктивно проанализируем все факты и попробуем иначе сложить головоломку под названием «Собака Баскервилей».

1. Мотив убийства. Предыстория.

Стэплтон – сын покойного Роджера Баскервиля, младшего брата сэра Чарльза. Роджер был аморальным типом и «считался в семье паршивой овцой». Ему «пришлось бежать в Южную Америку». Честным людям, как правило, не надо никуда бежать. Рискну предположить, что Роджер был жуликом, а сын пошел по стопам отца и впоследствии попался на растрате казны в Коста-Рике. Наведенные Холмсом справки подтверждают, что Роджер был женат. Но имел ли Стэплтон право на наследство, как законный (подчеркиваю) сын сэра Роджера, или же его не обремененный принципами папа настрогал кучу бастардов, один из которых оказался очень на него похожим и поэтому присвоил фамилию предков? Надо думать, что не имел, ибо в противном случае мог бы законно завести судебную тяжбу с Генри за часть наследства, а если уж он решился бы убивать, то первыми делом - законного наследника, как уже описано выше.

Сэр Генри до 12 лет жил с отцом, средним братом семьи Баскервилей «в маленьком коттедже на южном побережье» Англии. После гибели отца он переехал жить «к друзьям» в Америку. Спрашивается, почему не к родственникам, в Баскервиль-Холл, а в какое-то американское захолустье «к друзьям»? Не пробежала ли кошка между средним и старшим братьями, отцом Генри и сэром Чарльзом, причем настолько большая саблезубая кошка, что даже племянник стал заложником этой ссоры?

А теперь давайте представим себе жизнь молодого Генри. Он малолетним сиротой приезжает жить в чужую семью. Да еще в семью американских фермеров, настоящих «рэднеков». Да еще из нелюбимых в Америке англичан. И в довершение он является аристократишкой, голубой кровью, предметом зависти и ненависти всего мирового пролетариата? Трудно представить, какая травля, какие издевательства и унижения выпали на долю бедняги. И в течение всех долгих лет этого американского ада родной дядя-миллионер пальцем не пошевелил, чтобы как-нибудь помочь несчастному племяннику.

Если кто и ненавидел «добрейшего» сэра Чарльза настолько, что готов был его убить, то это был куда скорей обозленный и нищий сэр Генри, чем Стэплтон, весело проживающий с красавицей-женой украденные казенные деньги, и не имеющий никаких прав на имение Баскервилей.

Но в повествовании есть еще один подозрительный герой. Мортимер. Который работал в Черингкросской лечебнице в Лондоне, а потом женился. И понимая, что надо «обзаводиться собственным домом», распрощался с должностью консультанта лечебницы и устроился работать к черту на рога, в какую-то болотную деревню Гримпен. Ему-то более-менее интересно жить, у него есть работа и хобби по раскапыванию курганов. Но давайте представим себе, что чувствует его жена. Из привычной родной столицы она попала в деревню! В болота! Какая, должно быть, скука, тоска и мрак царят в её душе! Что ей остаётся? Кто по её мнению виноват в её погубленной жизни? Конечно, муж. И конечно, он выслушивает её упреки ежедневно. Мортимер никогда не появляется в обществе жены. Даже на званом обеде у самого барина, у сэра Генри! Либо его жена в положении, либо они в ссоре, либо она пьёт (а то и закидывается чем похуже, учитывая мужа-врача, ведь женская наркомания тогда была очень распространена). Притом Мортимер любит свою жену очень сильно, раз согласился оставить ради неё лечебницу. Нет сомнений в его рефлексии по поводу будущего своей семьи. Жизнь загнала этого рассеянного мечтателя-интеллигента в угол, а в таком положении очкарик порой становится опаснее уголовника.

Но самое подозрительное в предыстории убийства сэра Чарльза – то, что вполне себе зрячий старик, не в маразме, не узнал в Стэплтоне человека, как две капли воды похожего на его родного брата! И на Хьюго Баскервиля, заодно. Это возможно? Нет, друзья мои. Это абсолютно невозможно. Следовательно, по методу дедукции мы эту версию отбрасываем. И принимаем версию, что Чарльз признал-таки в Стэплтоне родственника. К чему тот наверняка и стремился, приехав в Мэррипит-Хаус вскоре после приезда сэра Чарлза из Южной Африки в Баскервиль-Холл. И мало того, что признал, а даже завязал с ним дружбу.

Что это значило для сэра Генри, объяснять не надо. Он, нелюбимый племянник, пролетал мимо наследства как фанера над Парижем. Поэтому медлить он уже не мог. 4 июня сэр Чарльз собирался в Лондон. Мортимер говорит, что для поправки здоровья. Хотя для поправки здоровья обычно наоборот уезжают из города в деревню. А что, если сэр Чарльз собирался в Лондон к нотариусу, менять завещание в пользу Стэплтона? Если так, то убийце надо было действовать немедленно. Это объяснение куда убедительнее Холмсовского: «нельзя было терять ни минуты, иначе жертва могла ускользнуть», куда она вообще могла ускользнуть в Лондоне? Убить можно и в Лондоне, да рано или поздно сэр Чарльз вернулся бы назад в Баскервиль-Холл.

2. Убийство сэра Чарльза

Лучшего наемного убийцу, чем домашний доктор жертвы, трудно найти. Тем более, если доктор сильно нуждается в улучшении своего статуса. Во время врачебного визита, конечно, убить нельзя. Есть свидетели, Бэрримор и его жена. Но если встретиться с жертвой вечером в аллее, то для остановки сердца достаточно одной инъекции яда. Жертва далеко не убежит, а при вскрытии тела домашний доктор всегда может выдать след от смертельного укола за след от сделанной днём, во время последнего визита, инъекции лекарства.

Это версия. А факты говорят нам следующее. В аллее не обнаружено других следов, кроме следов сэра Чарлза, Бэрримора, и Мортимера. Ах, да. По словам Мортимера, были еще следы собаки. До собаки мы дойдём позже, но главное ясно даже противотанковому ежу – убийца либо Бэрримор либо Мортимер.

Алиби у Мортимера нет. Тело обнаружили только в полночь. И даже если бы обнаружили сразу, то за ним самое быстрое послали бы конюха верхом, и у него была бы солидная фора. Потому что оседлать лошадь – дело долгое, а у Мортимера был свой шарабан, и он мог уехать домой сразу после убийства. В ночь убийства Мортимер по его словам «засиделся за работой». Он не стал притворяться спящим, так как ему надо было как можно скорей, до появления полиции вернуться на место преступления. Зачем? Затем, что в аллее оставались его следы, и надо было под благовидным предлогом появиться там, чтобы не попасть под подозрение.

Вколоть яд, конечно, мог и Бэрримор. Но в этом случае любой врач сразу бы обратил внимание на след от чужой инъекции во время осмотра тела.

3. Стэплтон и его жена

Казалось бы, для преступников наступило затишье. Смерть старика объяснена естественными причинами. Сэр Генри получил желанное наследство. Мортимер ждет своего гонорара. Зачем тогда нанимать Холмса, и вообще начинать всю эту историю? Вероятно, возникла помеха. И, судя по тому, на кого в результате покатились бочки, эта помеха возникла в лице Стэплтона.

Вряд ли такой прощелыга, как Джек Стэплтон, рассчитывал, что ему так запросто позволят получить 740 тысяч фунтов. Он наверняка догадывался, что над стариком сгущаются тучи, и был настороже. Дорога из Баскервиль-Холла в Гримпен проходит мимо его дома, поэтому засечь шаробан Мортимера в ночь убийства для него не составляло особого труда. И, как всякий правильный жулик, он не донес эти сведения в полицию, а пошёл шантажировать убийцу. Некоторое время шел торг, а потом… Потом Стэплтона решили убрать законным путем, руками Холмса. Как еще уберешь человека, который стреляный воробей, который знает угрозу своей жизни и готов к ней? Но если сам шантажист оказался бы на скамье подсудимых, то любые его показания стали бы ничтожны. И для этого понадобилась собака.

4. Собака

Да-да, собака появилась именно в этот момент. Почему Мортимер ничего не сказал полиции про найденные им в аллее собачьи следы? А потом вдруг в гостях у Холмса вспомнил. Да потому что не было там никаких собачьих следов! Но их надо было придумать, чтобы «естественную» смерть сэра Чарльза перевести в насильственную и подвести под подозрение владельца загадочной собаки. Далее, надо подстроить покушение на сэра Генри с той самой собакой и пришить к этому делу Стэплтона.

И, самое главное, надо найти независимого от полиции сыщика, который бы провел расследование в нужном русле и не задавал лишних вопросов. Например, вопроса: «А почему Бэрримор не рассказал полиции о письме Лоры Лайонс»?

5. Бэрриморы и письмо Лоры

Бэрримор «вспоминает» про письмо Лоры на следующий день после его разоблачения сэром Генри и Ватсоном в башне со свечкой. Объясняется такая откровенность просто. Сэр Генри наутро после погони за каторжником раскинул мозгами и решил использовать Бэрриморов в своей игре. Пригрозив, что выдаст укрывателей беглого каторжника, он заставил Бэрримора «вспомнить» про письмо. Самого письма, в котором можно было прочесть слова, но которое чудесным образом «рассыпалось в руках», конечно же, не было. Сэр Генри, думаю, требовал от Бэрримора и прямых показаний против Стэплтона. Но, во-первых, лжесвидетельство тяжкое преступление, а во-вторых Бэрримор всё-таки добропорядочный человек и не стал бы лжесвитетельствовать против знакомого джентльмена. Видимо, был торг, и сошлись на «рассыпавшемся письме» с подписью инициалами, которое ни к чему не обязывает ни Бэрримора, ни его супругу.

К тому же, после разоблачения, Бэрримор необъяснимо стал сторонником «собачьей» теории, и начал грузить Ватсона по поводу мнимой опасности, грозящей его хозяину. В то время как до разоблачения он придерживался скептического взгляда на семейную легенду.

А Лора Лайонс была куртизанкой. Об этом книга намекает весьма прозрачно. Показания продажной женщины купить было наверняка проще, чем уговорить твердолобого Бэрримора. Поэтому сэр Генри вовлек Лору в фабрикование улик против Стэплтона. Лора, в свою очередь, надула сэра Генри, не раскрыв Ватсону всей подоплеки в первый визит, и вынудила сэра Генри заплатить дважды. Надо сказать, Лора ничем не рисковала – поскольку в суде она всегда могла отказаться от своих слов, а подтверждающего эти слова письма, по понятным причинам, не существовало.

6. Развязка

Холмс, конечно же, обо всём догадался. Наверняка сэр Генри очень хорошо заплатил Холмсу чтобы комедия была доиграна до конца. Но Холмс повел действие по своему сценарию. Он дал Стэплтону удрать. Стэплтон не утонул в болоте. Он туда вообще не ходил. Надо быть идиотом, чтобы туда лезть, когда можно удрать. Ведь помимо тропинки из Мэррипит-хауса, где Холмс, Ватсон и Лестрейд устроили засаду, была и другая дорога, вот Ватсон пишет:«…кроме этой тропинки, здесь был, очевидно, и другой, более короткий путь, ибо не успел я выйти на дорогу, как увидел перед собой мисс Стэплтон.» . По этой-то второй тропе Стэплтон и сбежал. Потом Холмс оставляет в Мэррипит-Хаусе Лестрейда (чтобы тот сидел на месте не вздумал искать Стэплтона), не сообщает о пропаже подозреваемого в полицию, чтобы его не поймали на железнодорожной станции, ничего вообще не делает всю ночь. А утром отправляется на болота, чтобы найти логово собаки. У Стэплтона была целая ночь, чтобы добраться до железной дороги, и целый день, чтобы скрыться.

Зачем Холмс отпустил Стэплтона? Полагаю, у него оставались казенные деньги, украденные в Коста-Рике. Ведь казну обворовывают не на сто фунтов, и не на тысячу. Вот Холмс и взял деньги с обоих, и с сэра Генри, и со Стэплтона.

7. Бэрил Гарсиа/Ванделер/Стэплтон

Бэрил, «одна из красавиц Коста-Рики» была, конечно, подельницей своего муженька-афериста. Иначе, с чего бы она стала играть роль его сестры? Кстати, идея выдать себя за сестру Стэплтона принадлежит наверняка самой Бэрил, поскольку так она тоже могла рассчитывать на долю наследства сэра Чарльза.
В повести Бэрил поступила именно так, как на ее месте поступила бы любая красивая авантюристка. Она решила кинуть неудачника-мужа и задурила голову его сопернику, сэру Генри. Что сказать, женщины выбирают победителей.

8. Письмо в отель, загадочный бородач в кэбе и прочие тайны.

Письмо из газетных вырезок содержит совершенно бессмысленное предупреждение сэру Генри. В чем цель этого письма - напугать адресат? Нет. Цель этого письма, которое пришло сразу после заселения в гостиницу – показать Холмсу, что за сэром Генри следят. Холмс, естественно, решил поймать хвоста. И вот он этот хвост, как по заказу. Как будто ждёт, что его поймают. С окладистой бородой. Если бы Холмс не сделал тогда глупость, то, возможно, он и поймал бы какого-нибудь забулдыгу с клееной бородой, который за пол-гинеи согласился проследить «за джентльменами». Как мы видим, поначалу злоумышленникам удавалось водить Холмса за нос.

9. Гибель Сэлдена

Сэлдена убил Стэплтон. Шантажист чувствовал угрозу и постоянно мониторил происходящее на болотах. Поэтому он знал, что Сэлдена кормят Бэрриморы. Когда Ватсон и сэр Генри погнались за каторжником, Стэплтон понял, что Бэрриморы разоблачены и попали в лапы сэра Генри. И еще он очень хорошо понял, что Бэрриморы в руках сэра Генри – опасное оружие. Убив Сэлдена, Стэплтон освободил Бэрриморов от необходимости укрывать каторжника, и тем самым уничтожил важную улику против себя. Ведь в этом случае Бэрриморов ничто не заставляло признавать в суде (если бы он состоялся) факт существования письма Лоры.

10. Воссоздание событий

Итак, за 2 года до смерти сэр Чарльз возвращается в Баскервиль-Холл из южной Африки с капиталом в 740 тысяч фунтов. Вскоре в Мэррипит-Хаус заселяются Джек и Бэрил Стэплтоны. При знакомстве со Стэплтоном сэр Чарльз признает в нем племянника, тут никакие документы не надобны, поскольку Стэплтон вылитая копия его родного брата. Стэплтон втерся в доверие баронета и навел его на мысль изменить завещание в свою пользу. Мортимер, душеприказчик сэра Чарльза, увидел свой шанс, и начал действовать. Он связался с сэром Генри и предложил укокошить дядю за долю в наследстве. В результате состоялся сговор двух этих лиц, прямо заинтересованных в смерти сэра Чарльза.

4 июня сэр Чарльз собрался в Лондон к нотариусу, чтобы изменить завещание. Мортимер, узнав об этом, попросил его о тайной встрече вечером в тисовой аллее. Баронет, конечно, доверял своему доктору, поэтому ничего не заподозрил. Что ему наплел Мортимер – неизвестно, но баронет действительно дожидался его в тот вечер у калитки. Мортимер подошел к жертве, естественно, со стороны дома. Пользуясь доверием сэра Чарльза, он приблизился вплотную, и, улучив момент, сделал старику укол яда. Почувствовав боль, сэр Чарльз испугался и бросился бежать от убийцы, то есть в сторону от дома (а не потому что, как считает Холмс, у него от страха поехала крыша). Пробежав несколько шагов, он упал замертво.

Мортимер быстро вернулся домой на своем шаробане (эту его поездку и засек Стэплтон), дождался гонца из Баскервиль-Холла и оперативно приехал «осматривать тело», чтобы полиция не нашла его следов в его отсутствие. На следственной экспертизе он, естественно, был, и убедил комиссию в естественной смерти сэра Чарльза.

После этого Стэплтон начал свой шантаж. Долгая торговля с ним закончилась ничем, поэтому сэр Генри и Мортимер решают повесить убийство сэра Чарльза на Стэплтона, а заодно и покушение на сэра Генри. Они обратились к Холмсу, и поначалу им удавалось даже водить сыщика за нос, фабрикуя «подтверждения» опасности, будто бы угрожающей сэру Генри, а также причастность Стэплтона к гибели сэра Чарльза. Так были выдуманы следы собаки, склеено письмо в отель, организована «слежка». Параллельно была найдена собака и устроено её логово на болоте. После разоблачения Бэрриморов сэру Генри удалось сфабриковать главную улику против Стэплтона – письмо Лоры и её показания. Но Холмс, который жил в Кумб-Трейси, уже стал потихоньку во всем разбираться и начал свою игру.

На болотах он встретился со Стэплтоном и убедил его, что улики против него сфабрикованы, и что рыпаться поздно. Что, учитывая финансовые возможности сэра Генри, Стэплтону грозит суровый приговор. Они договорились, что Холмс даст ему удрать и инсценирует его гибель на болотах, и Холмс получил за это деньги. Потом, после встречи с Ватсоном, он приехал к сэру Генри и утвердил сценарий предстоящего «покушения». При этом, конечно, дал понять, что ему всё известно, и получил гарантии на определенную сумму оплаты услуг.

В вечер «покушения» сэр Генри по сценарию Холмса пришел в гости к Стэплтонам, отпустил экипаж, и в сумерках отправился домой по тропинке. Там на него «напала» его собственная собака, которая была застрелена Лестрейдом. В это время Стэплтон со слугой со всех ног удирали по другой тропе, а его жена приматывала себя простынями к столбу. Меня всегда смущали эти простыни. Веревкой самого себя связать сложно, выйдет неубедительно. А вот замотаться в простыню, так что будешь выглядеть спеленутым по рукам и ногам – нетрудно. Да и простыни были сорваны «в мгновение ока», что подтверждает мою догадку. В этот момент Бэрил уже полностью втянулась в спектакль по очернению Стэплтона и наверняка заранее договорилась об этом с сэром Генри.

После этого Холмс оставляет Лестрейда караулить никому не нужный Мэррипит-Хаус, а сам спокойно едет спать в Баскервиль-Холл, давая Стэплтону фору до утра. Утром Бэрил проводила Лестрейда, Холмса и Ватсона к логову собаки, и в конце этой истории была поставлена точка. В результате:

Сэр Генри получил наследство
Мортимер получил гонорар за убийство сэра Чарльза
Бэрил получила в мужья богатенького буратину (кто-нибудь в этом сомневается?)
Холмс получил от сэра Генри за компромат на Стэплтона и от Стэплтона за свободу
Стэплтон получил свободу и инсценировку своей гибели
Ватсон получил материал для книги

11. Косяки в фильме

В известном фильме, снятом по мотивам повести, множество косяков.
Но самые мощные представляются мне так:
- В фильме сэр Генри приходит к Холмсу в шубе и с седлом в руках, как будто только что с поезда. Хотя он уже второй день (как по книге, так и по фильму) должен жить в гостинице!
- В фильме, когда Мортимер осматривает место убийства сэра Чарльза, кругом лежит снег. Дата убийства по книге – 4 июня!
- В книге Бэрримор описывается так: «Наружность у него была незаурядная - высокий, представительный, с окладистой черной бородой, оттенявшей бледное благообразное лицо». В фильме его играет Адабашьян, в котором росту метр с кепкой:)

В эссе использованы и доработаны материалы
http://gardenerm.livejournal.com/750587.html
http://kby.msk.ru/index.sema?a=messages&p=11

Special thanks
gardenerm
и Sfug

кросспостед!

Жестокий Фаулз

Sun, 21 Sep 2008 19:31:21 GMT

Было ли у вас такое: хочется перечитать книгу, а НЕ МОЖЕТЕ заставить себя ее открыть? Джон Фаулз. "Коллекционер". Моя жестокая подруга сказала просто: "Я тут тебе книгу интересную принесла". И что за слово ведь применила "интересную"! Разве можно называть ЭТО "интересным"??? Теперь, хотя книгу ей после прочтения и отдала, она всегда со мной. Как экзотическая жаба за пазухой, передергивает, но впечатляет воображение внешним видом.

Фаулз вообще жесток с читателями. Его "Волхв" затягивает в воронку просто уже безумно притягательного сюжета, а потом - бросает вас, как выжатую тряпку. Не протягивая руку помощи и не снисходя к нашему малосильному уму.

Собственно, послушала бы о сообщиников какие-то мысли по поводу "Волхва", так как с "Коллекционером" как раз-таки уж слишком все ясно.