Сетевые писатели

Сказка про Кота

2008-07-20T13:10:52Z

Сказка про Кота

Жил-был кот. Полосатый, пушистый, с длинным хвостом и хитрыми зелеными глазами.
Обычный уличный зверь, каких можно встретить очень много - если глядеть хорошенько. Но не смотря на свое уличное происхождение, кот был очень гордый.
И немало окрестных кошек тайно вздыхали по нему, хотя не было в нем ничего особенного. Одна старая кошка правда говорила, что есть в нем какое-то совершенно не кошачье обаяние, но ее никто не слушал - кому охота разговаривать с выжившей из ума старушкой?
В этот день всё было как обычно. Кот по привычке напугал соседей - нечего лезть на чужую территорию, попытался поймать Ворона - как всегда, ничего не получилось. Делать было нечего. Кот отправился гулять по любимой помойке.
Это было особое место.
Во-первых, люди там почти не появлялись. О, они просто представить себе не могли, как много всяких разных интересных вещей можно было там найти.
Или просто не понимали их ценности, ну да кто их, людей, разберет.
Во-вторых, собаки были знакомые. Были они или слишком ленивыми, чтобы гоняться за котом. Или не обращали на него внимания, или боялись его. Были и такие, что ходили с оцарапанными носами, - словом, кот чувствовал там себя хозяином.
Итак, кот прогуливался. Он неспешно обошел кругом всю территорию. Погрелся на солнце. Опрокинул пару мусорных бачков - так, для порядка. Снова попытался поймать Ворона - хитрая птица взлетела на дерево, ругаясь оттуда такими словами, каких даже уличные коты не знали.
День подходил к концу. Коту нравилось это теплое весеннее время, когда холода уже прошли, а в лужах после дождя можно видеть свое отражение, слегка бить по нему лапой и смотреть на круги на воде, преображавшие его отражение в нечто совершенно непонятное.
Кот забрел в какую-то незнакомую ему часть города. Здания здесь были слишком высокими, спешащие по своим делам люди очень серьезными, а уличные коты - откормленными и ленивыми - совсем как домашние привереды.
Одно здание было намного выше остальных. Наверное, оно было красивым, но у кота были свои представления о прекрасном. От проходящих мимо людей кот услышал, что это дворец. Но еще больше дворца коту понравился сад. А на этих деревьях обязательно должны жить птицы. Кот отправился на разведку.
Оказывается, во дворец было сложно пройти. Ворота охраняли какие-то странные люди в тяжелых железных одеждах - и как они не устали носить на себе эту тяжесть? Впрочем, ворота кота интересовали мало - он просто перелез через стену. Кот исследовал двор - ничего интересного. Местные коты не обращали на него внимания. Откормленным дворнягам, греющимся на солнце, было лень даже просто гавкнуть на пришельца. Люди спешили по своим делам, и им тоже не было до полосатого зверя никакого дела. Коту это нравилось.
Тут кота заметил толстый повар. Он толкнул в бок соседа: «Глянь, какой. Полосатый. Не наш - те на кухню не заходят. Эй, кис-кис, хочешь рыбы?»
«Кто же отказывается от рыбы?», - подумал кот. Вот только лицо у повара было слишком хитрым, и кот не спешил к нему подходить. «Осторожничает», - засмеялся повар. И коту бросили огромную рыбину. Кот схватил ее и убежал из кухни. «Не стоит благодарности», - улыбнулся в усы повар.
В сад в этот день кот не пошел. Как не пошел и на следующий день. Но на кухню к толстому повару кот забегал каждый день, и неизменно получал что-нибудъ вкусное. Так продолжалось почти неделю.
А в один день повара не было. Не было утром, не появился он и после обеда. «Может быть, повар в саду? - подумал кот. - Надо проверить.»
Повара в саду не было. Зато было много деревьев. «С птицами», - облизнулся кот. А еще в саду была беседка. Кот решил посмотреть, не будет ли там чего интересного.
В беседке кот встретил принцессу. «Какой красивый кот!», - радостно улыбалась принцесса. «Начинается», - подумал кот, и собрался удрать.
«Котик, наверное, хочет рыбки?»
«Ещё бы», - подумал кот и довольно заурчал.
Принцесса оказалось не такой уж плохой. Рыбы у нее не было, но она послала на кухню служанку, и та принесла много вкусной еды.
Каждый день кот приходил во дворец. Сначала к повару, а потом в сад - ждать принцессу. «Я приду после занятий».
«Странное слово - занятия, - думал кот. - Интересно, эти занятия, они вкусные?»
Принцесса кормила его с рук, расчесывала шерсть, а кот мурлыкал. Так прошло лето. Кот прятался от холодного дождя в беседке. «Какой ты мокрый, - сказала принцесса. - Тебе обязательно нужно согреться и обсохнуть».
«Это - моя комната, - сказала принцесса. - Правда, здесь мило?»
«Кошмар, - подумал кот. - Ни одного мусорного бачка».
Утром кот убежал, хоть принцесса и уговаривала его остаться. Когда кот пришел снова, принцесса плакала. Кот мурлыкал, и она немного успокоилась. «Я думала, ты уже не придешь».
Принцесса уговорила кота остаться. Она целовала его, но он почему-то не хотел превращаться в принца. Он оставался уличным котом и часто убегал из дворца - на свою любимую помойку. Принцесса плакала, и кот возвращался.
А однажды кот не вернулся. «Мы будем жить в разных сказках», - подумал кот.
Случается, что вечерами коту становится тоскливо. Тогда он подолгу смотрит на луну, поет ей грустные песни и вспоминает свою принцессу.

Достоевский "Братья Карамазовы" . "Убийца в рясе"

2008-07-19T17:30:09Z

Часть, из существенных, Вторая.

1. Убийство Достоевского, Эпизод Первый: Критический тупик.

Означает ли отсутствие «алиби» у Алёши Карамазова, что он убил? В романной действительности «Братьев Карамазовых», безусловно – да.

Товарищ прокурора («прокурор») Ипполит Кириллович, зачитывая на суде свой «Трактат о Смердякове», произносит следующее: «Видите ли, господа присяжные заседатели, в доме Федора Павловича в ночь преступления было и перебывало пять человек: во-первых, сам Федор Павлович, но ведь не он же убил себя, это ясно; во-вторых, слуга его Григорий, но ведь того самого чуть не убили, в-третьих, жена Григория, служанка Марфа Игнатьевна, но представить ее убийцей своего барина просто стыдно. Остаются, стало быть, на виду два человека: подсудимый и Смердяков. Но так как подсудимый уверяет, что убил не он, то, стало быть, должен был убить Смердяков, другого выхода нет, ибо никого другого нельзя найти, никакого другого убийцы не подберешь. <...> Будь хоть тень, хоть подозрение на кого другого, на какое-нибудь шестое лицо, то я убежден, что даже сам подсудимый постыдился бы показать тогда на Смердякова, а показал бы на это шестое лицо, ибо обвинять Смердякова в этом убийстве есть совершенный абсурд [Курсив мой. - Л.]» (138;15).

Прокурору ехидно вторит адвокат: «Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил, как не он? Некого, дескать, поставить вместо него» (163;15).

Рамка выставлена: слева (условно) Митя, справа – Смердяков, но между ними есть некое пространство, щёлка, как раз для тени, для «шестого лица». Было ли «шестое лицо»? Формально ответ отрицательный, потому что «подсудимый» (Митя) в дом отца в ночь катастрофы не входил (это – раз). Слуга Григорий и жена его тоже в доме не были, их перемещения ограничены садом (это – два и три). Четвёртым номером можно было бы считать Смердякова, и то – условно. Необходимо остаётся одно «лицо», первое и единственное, помимо самого Фёдора Павловича – убийца, который «не на виду», на которого «невозможно» бросить тень подозрения, чистота и невиновность которого являются аксиомой и в романном мире и для читателя. Этот – был в доме: «Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно...» (426;14).

Примите, что сказанное прокурором – это слова Автора, пропущенные им через «функцию судебного обвинителя»: Автор, в рамках романа, от начала и до конца, всезнающ, Ипполит Кириллович, как «тварь» Автора, в рамках своей роли, всего лишь «догадлив». Автор, спрятавшись за лукавую маску г-на Рассказчика, имеет возможность манёвра, его персонаж возможности такой лишён. Автор, которому предстоит ещё второй и «главный роман» о том же герое и его «деятельности», старательно и мастерски соблюдает выставленное себе самому (пред «деликатным читателем», т.е. «русским критиком») условие – обеспечить «существенное единство целого», свести начало с отдалённым (аж на два романных «перехода») концом.

В главке «Охромевшие хронотопы», говоря об «остановившемся» времени, я как бы обмолвился, что «Достоевский с своим г-ном Рассказчиком намеренно путают след, сознательно и успешно морочат читателя, в первую голову – «русского критика», имея пред собою некую цель, решая какую-то задачу»; однако фокус со временем – всего лишь частный случай, один из множества; будучи собранными воедино, эти мозаичные кусочки позволяют восстановить всю огромную картину, «которая погасла и исчезла» (18;14) со смертью Достоевского.

... Возвращаюсь к истории Ильинских, из которой выросла фабула «Братьев Карамазовых». В 1874 году Достоевский записывает в черновой тетради: «Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <...> Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу <...> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <...> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. “Я убил”. Думают, что удар.

Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей. “На правый путь ступил!”»*.

Критики, наткнувшись в «Записках» Алёши Карамазова (привычно выдаваемых за «Записки Зосимы») на историю «Таинственного посетителя», где в заключительной сцене, в общих чертах, случается «как по писанному»: «Гости в сборе. Выходит. “Я убил”...», заключают о процитированной записи: «В “Братьях Карамазовых” эта сюжетная ситуация видоизменилась. Хотя один из братьев (Иван) любит невесту другого (Мити), соперничества между ними нет. <...> История же покаяния убийцы нашла в “Братьях Карамазовых” косвенное отражение, с одной стороны, в рассказе Зосимы “Таинственный посетитель”, а с другой – в публичном признании Ивана, что убил отца не Митя, а Смердяков, которого сам он “научил убить”»**.

«Русские критики», заворожонные, ослеплённые «ангельским» образом Алёши, вновь и вновь теряют его из виду, он прямо на глазах исследователей превращается в невидимую тень; им и в голову не приходит, что одним из братьев, который «любит невесту другого», является Алёша, а на роль невесты (Митиной) Автором выставлена не только Катерина Ивановна, но и, в первую очередь, Грушенька! («Каторжных венчают?») Критики не только самого Алёши, они и его любви не разглядели! Но таким образом они убивают Достоевского, оскопляют его замысел, отбрасывают сцену, которая и есть «плоть и кровь» «достоевщины», в которой брат-отцеубийца и брат, невинно осуждённый на каторгу, «через 12 лет» «безмолвно понимают друг друга»!

Роман начинается со следующего объявления: «Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и теперь у нас припоминаемого) по трагической и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте» (7;14).

Представьте теперь, что Достоевский не умирает в 1881 году, пишет второй роман, в конце которого случается сцена безмолвной встречи каторжника Мити и признавшегося в отцеубийстве, по истечении 12 лет, Алёши: на какую высоту взлетают акции Автора, сумевшего провести читателя по двум романам и огорошить его внезапной концовкой! «Русские критики», которых Достоевский в общей массе ставил, мягко говоря, невысоко, не намного выше подлеца Н.Страхова (любителя посидеть за «чужой индейкой»), и которые, разумеется, поспешили «не ошибиться в беспристрастном суждении» (6;14), а тут и посрамлены, и возмущены, но крыть-то им нечем: Автор тычет их носом в подсказки и намёки г-на Рассказчика, указывает на реплики некоторых персонажей... в конце концов, на то что «читать надо уметь, господа». «Вот же, - посмеивается Автор, - в первой же фразе всё и схвачено – и убийца, и его жертва, и кое что ещё...» Публика – в бешеном восторге: учители и вожди, наследники великого критика Белинского, повержены в прах гением, а сама публика... обо всём знала (догадывалась), и с самого начала!

«Алеша, единственный персонаж романа, идя от которого можно адекватно истолковать романное целое. Достоевский боялся, что этого не поймут, и написал предисловие. [Курсив мой. - Л.] Кажется, его все равно поняли далеко не все»***.

Это слова одного из нынешних «ведающих» Достоевским, доктора ф.наук Т. Касаткиной. Выделенное звучит по-школярски, анекдотично, как и многое, что исходит от этого доктора; тут не о Достоевском, а, скорее, о графомане с рукомеслом; «мотив» написания «Предисловия», очевидно, шёл как раз от уверенности, что «этого всё равно не поймут», и лучше бы, раз так, то и не лезть тогдашим критикам с поспешными выводами, а дождаться «главного романа», дочитать его до конца, «чтобы не ошибиться в беспристрастном суждении» (6;14).

Но первая, не замутившаяся сознанием мысль у Т.А. Касаткиной абсолютно верна – факт: только и именно «идя от Алёши», «можно адекватно истолковать романное целое». Для этого необходимо, как минимум: не выпускать этого героя из виду ни на минуту романного времени; различать Автора и его лукавую маску, г-на Рассказчика; уметь находить ниточки, хвостики, оставленные Достоевским для перехода в «главный» роман; но главное – помнить, что романное целое нам не дано; понять, что если в первом романе совершается убийство, и ключевой вопрос, вопрос имени убийцы, его мотивов к преступлению окончательно и бесповоротно не решён, значит решение это отложено было Автором на будущее, и опасность «ошибиться в беспристрастном суждении» для «неделикатного читателя» возрастает, с каждым невыдержанным критическим словом, в геометрической прогрессии.

Но русские критики, в массе своей, уверены и «классически» научают пасомое ими стадо тому, что: «В “Братьях Карамазовых” организующая произведение тема (уголовное происшествие) раскрывается <...> по законам детективного жанра: интригующее начало <...> и завязка; цепь готовящих «катастрофу» событий; изложение самой «катастрофы» с умолчанием истинного виновника; наконец, развязка, в которой этот виновник выясняется, благодаря чему спадает напряженное волнение, вызванное детективным сюжетом. Но цель авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта романа лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской и социально-публицистической тематике, которую этот сюжет вбирает»****.

Налицо типичный образчик того, как догматическая ограниченность взгляда приводит к распылению романного целого на безжизненные дискретности, превращает роман Достоевского в анатомическую «расчленёнку»: нравственно-философские «котлеты» здесь, «детективщина» с мухами – для «публики», на «внешней стороне», отдельно. Такая, братцы, «поэтика»... Роман для «русских критиков» кончился, едва начавшись у Достоевского! «Да и вообще, стоило ли огород с городить с этим самым ненаписанным вторым романом? Кому он нужен? Нам и этого-то – выше крыши! Мучаемся, ничего не то что понять и осмыслить, прочесть толком не можем...»

Думаете, в полемическом запале передёргиваю? Читайте:

«Но в тот самый час, когда он [Алёша. - Л.] целовал землю и предавался исступлению, земля в квартале от него обагрилась кровью отца...»****

Это ещё один доктор ф.наук, г-жа Сараскина, нынешняя кандидатка на получение премии «Большая книга»-2008. Напомню: когда Алёша, утерев об ряску выпачканные кровью руки, «целовал землю» в главе «Кана Галилейская», минуло уже более часу с того момента, как «земля», по слову Сараскиной, «обагрилась». Прямое указание на этот счёт имеется в тексте романа (но его нужно, «как минимум», прочесть!). И ещё: только не уговаривайте меня поверить, что расстояние от монастыря до Скотопригоньевска измеряется в новых, достоевсковедческих единицах – «кварталах»...

* Цит. по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т. 15. С. 405.

** Цит. по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т. 15. С. 411.

*** Т.А. Касаткина. «Да воскреснет Бог!..» (Статья в 9-томном издании Соб. соч. Ф.М. Достоевского, М., 2004. Т.7. С. 108-109

**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 11-12.

***** Л. Сараскина. Достоевский в созвучиях и притяжениях... М., 2006. С.329.

(Продолжение.... и т.д., как завелось)

Подпись: Ликушин.

http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/beggars_day.shtml

Написать "Сталкера". Глава 2

2008-07-19T13:03:53Z

Глава получилась очень маленькой, что меня весьма насторожило...

Глава 2. Становление сюжета

Буквы выбивались в слова, складно ложились черными пятнашками на белый пергамент, зияющий на экране. Неведомый глазу и обрабатываемый программой молоточек оставлял после себя целые абзацы, занимающие именно те места, которые им и были предписаны. И ничто не могло передвинуть их; изменить ход вещей. Все текло так, как надо: будто бы сама судьба отворила пошире канал и я, ведомый и одержимый идеей, плыву на шатком каяке по направлению к горизонту. Концу пути.

После смерти дедушки в доме стало тише и как-то холоднее. Мама чаще приходила с работы уставшей и задерганной; отец часами напролет сидел на балконе с зажатой в руке рюмочкой коньяка. И я все больше удалялся от семейных проблем, общих радостей – больше погружался в свою работу над книгой и миром, который слишком долго зрел в моей голове и теперь, готовый выбраться на волю, рвется нескончаемым и бессмысленным потоком. Где-то у меня за спиной наполовину скрытый мраком крутил головой вентилятор, купленный не далее недели назад и заметно облегчающий жизнь в моей комнате. Работал он круглосуточно, и я серьезно остерегся, когда, прислонив руку к покрывшейся тонким слоем пыли крышке люка, ведущей к небольшому электрическому моторчику, получил ожог от нагретой пластмассы. Ближе к ночи, когда дом начинал растрачивать полученное за весь день тепло в пустоту, я отключил вентилятор, предоставив ему отдых.

Из-за долгой его работы я продул спину и теперь испытывал сильные боли в районе лопаток и поясницы. Сидел с трудом – хотелось лечь,- и я впервые посетовал на то, что куда лучше бы было, если бы у меня имелся ноутбук. Мысль разом захлестнула меня, распаляя фантазию, и вот я уже лежу на кровати с ноутбуком в ногах и дописываю свою книгу. Я даже могу разглядеть слова, которыми она оканчивается; я их уже знаю; всегда знал. Но неожиданный телефонный звонок выдернул меня в мир настоящий.

Звонили отцу. Мама, проводившая все свободное время на кухне, позвала его и он, выбравшись из своего убежища, предстающего мне чем-то вроде мавзолея или даже Клондайка, хранящего в себе неисчерпающие знания, поплелся по коридору.

-Тебя,- отрывисто шепнула мама, и отец, вернувшись обратно в гостиную, плотно закрыл за собой дверь.

Я вздохнул. Поднялся из своего кресла и пошел на кухню. Мама сидела за столом, крутила в правой руке красную зажигалку, в левой держала тоненькую дамскую сигарету. По телевизору шли новости, где невозмутимый и харизматичный ведущий читая по бумажке рассказывал о тех новостях, что по мнению редакции, более интересны аудитории. Битцевский маньяк, терроризирующий жителей нашего района пойман и теперь отбывает срок. Недавно установили личность загадочного машинного пиромана и теперь – показали его фотографию,- он в розыске. Будущий саммит большой восьмерки обеспокоен террористической активностью, проявившейся в последнее время. Интересно, последнее время с одиннадцатого сентября? По телевизору и в новостях я постоянно видел убийства; страх в глазах людей, каким-то чудом согласившихся дать интервью. Они с отвращением сторонились микрофона, который тыкали им прямо в лицо. С болью в глазах рассказывали о произошедшем, а после, невозмутимый диктор, поправляя галстук, выводил итог и переходил к следующей теме. Предыдущая, возможно, никогда больше не прозвучит в телеэфире. Избитая и никчемная она остается наедине с теми людьми, кого несчастье коснулось в первую очередь. Так выставившись на всю страну они оказывались одни, а мы, телезрители, мотая головами дивились новым изуверам, терактам и убийствам.

И сегодня мы все больше и больше боимся показаться на улице.

Она не сразу заметила меня и я, подойдя ближе, позвал ее так нежно, как только мог. Она, отпрянув вниманием от своих мыслей посмотрела на меня, затем перевела взгляд на раковину, полную немытой посуды, потом на мусорку из которой вот-вот выпадет мятый пакет молока. Я поправил его и затянул мешок.

-Мам,- протянул я и спросил, завязывая веревочки.- Как ты смотришь на то, чтобы купить ноутбук?

Она затянулась, поиграла языком с клубами дыма, что витали кольцами у нее во рту и затем с силой, демонстрируя свою важность, выпустила их.

-Зачем он тебе?

Я пожал плечами и чтобы не встречаться с ней взглядом начал мыть посуду. Холодная вода коснулась моей кожи, и я отпрянул. Затем сделал потеплее, и когда температура вполне устроила меня, то, взяв губку, выдавил на нее несколько капель чистящего средства. Она без труда скользнула по жирным тарелкам, изучила рифленую внутреннюю поверхность сковородки и беспощадно смыла отходы, оставшиеся после обеда.

-Ну, даже не знаю. Наверное, чтобы было удобнее писать.

Она усмехнулась, и это меня обидело. Я, промыв очередную тарелку, поставил ее на место и принялся за чашки.

-Сергей, ты же прекрасно понимаешь, что ты не будешь пользоваться им. Тебе так только кажется. Ты вогнал себе в голову мысль и теперь цепляешься за нее. А зачем? Чтобы мы с отцом потратили деньги и в последствии они ушли в никуда? Я почти уверена, что как только мы купим тебе ноутбук, то ты его забросишь пылиться где-нибудь среди хлама на своем столе. Ведь так и будет. Ты согласен? Да и твои писательские штучки тоже временное явление. Я, между прочим, в твои годы писала стихи и что? Стала поэтессой? Вроде как нет…

В комнату вошел отец. Я был ему благодарен за это: он спас меня от разговора, ставшим обременительным для меня.

-Адвокат звонил,- печально сказал он и я, вытерев руки о полотенце, вышел из комнаты.

Их юридические проблемы насчет дедушкиного наследства меня не трогали. Я был даже рад тому, что то, что принадлежало дедушке, может так и не перейти к ним или же перейти, но при этом, прихватив с собой добрую половину проблем, которые напротив показались бы деду какой-то жизненной неурядицей. Для родителей они были сравни происшествию, которое непременно следует пережить, а пережив – подавить и насладиться победой.

Я вернулся в комнату с чувством, как будто меня обманули. Поманили конфеткой, а потом резким движением спрятали ее в задний карман брюк и развели руками, мол она не у нас. Но я понимал, что это очень глупо и что мои родители ни в чем не виноваты. Хотя виноваты наверное в том, что желали скорой смерти деда. И я за это на них очень злился. Как-то раз я подслушал разговор, состоявшийся примерно за месяц до его кончины.

Мама стояла облокотившись на раковину спиной к отцу на кухне. Он читал какую-то газету и курил. Неожиданно она, открыв немного воду, спросила.

-Как думаешь, когда он умрет?

Отец с важным видом перелестнул страницу, переложил сигарету с одной стороны на другую; включил телевизор и наконец соблаговолил ответить, обращаясь к ней так, она служанка.

-А пес его разберет. Врачи говорят, плох, совсем плох. И месяца не продержится. Он же доходяга, сама видела. Когда в последний раз его увозили, я думал, что он не выживет.

-Прекрати так! Он же мой отец,- взмолилась она, отвернулась и погрузила руки в раковину. Она играла ими со струей холодной воды, обволакивающей и скользящей по ее прекрасной девичий коже. Мама пыталась успокоится, заставить воду перенять ее волнения и тревоги. Она помнила о слухах, что вода как особый вид почти что разумной материи, способна влиять на человека. Действия и логику. Состояние. И она как и может взять состояние человека, неся его через трубы в канализацию, так и передать настроения других, таких же как она, обратившихся к помощи воды.

-А ты сама ни этого ли хочешь?- с небывалой раздражительностью спросил отец.

-Хочу. Но на то есть свои причины. У него нормальная квартира, не то что наша. Мало-мальски сбережения в банке, которые можно было бы пустить на обучение сына. Ведь Сергей для нас все.

Отец отложил в сторону газету и, удостоив маму, стоящую спиной к нему допытывающим взглядом, сказал.

-Только дед на наше золотце переписал все завещание. Вот именно, Любовь. Я видел его. И говорил с адвокатом.

Она выпрямилась, а ее лопатки, торчащие все это время как черные крылья падшего ангела, исчезли за белой блузкой.

-Откуда у тебя деньги на адвоката?

-Занял,- брезгливо кинул отец.

-Много?

-Достаточно. Когда мы получим наследство, то сможем покрыть расходы. Только вот вряд ли получим до совершеннолетия Сережки. И это скверно.

-А как же учеба?- тихо прошептала она.

-Разберемся.

Я никогда не забуду его лица, когда он это говорил. После этого момента я стал остерегаться его, но не подавал особого вида. Его силуэт стал казаться мне каким-то чужим и всякий раз, когда мы встречались в коридоре, я опускал глаза или искал предлог, чтобы не встретится с ним взглядами. Наверное, он догадывался, что я его избегаю, но, по всей видимости, ему было попросту наплевать на это. И это меня утешало.

Лег на кровать, устремив взгляд в бесконечность. Словно ребенок, делающий на песке морскую звезду, распластал руки и ноги на холодном одеяльце. Я чувствовал, как ткань касается моей кожи и впервые за несколько дней безумной погони за сюжетом; постоянных странствий в парках в поисках вдохновения и горечи по деду, покинувшего и оставившего меня одного. После всех неудачных попыток я провалился в долгий и крепкий сон. Многие бы сказали, что спал я как младенец. По всей видимости, родители решили меня не будить, и утром я обнаружил себя в той самой позе, в которой сомкнул глаза, в одежде. Компьютер, однако, был выключен, что говорило о том, что мама с папой заходили ко мне, перед тем как лечь спать. Эта деталь заставила меня улыбнуться, и я перевернулся на левый бог, взглянув на зелень, колышущуюся за окном. Беспрестанность природы, ее вольготное начало дивило меня, внушало уважение и почтение, словно я стою перед стариком и высказываю ему наиглубочайшее почтение за то, что я остался жив. А этот старик мотает головой из стороны в сторону, протягивает мне блокнот и карандаш и улыбается.

«Скоропись».

Я скучал по деду. Чувствовал, что в душе засел маленький пушистый и непременно черненький зверек, норовящий поточить свои когти о живую плоть. Забраться в самое нутро, чтобы навести там беспорядок и удовлетворившись проделанной работой заснуть, уже навсегда. Дедушка был примером, на который я мог ровняться. Первые свои литературные работы, вроде тех, что может написать десятилетний парнишка, я относил ему и он, понимая всю абсурдность представленной на его суд работы, трепал меня за волосы и хвалил. Вот что мне все это время не доставало от родителей: простой похвалы и поддержки, способной поднять меня над страхами бесталанности и бестактности написанного и теперь дедушка ушел в мир иной, чтобы там, возможно, познакомиться с евангелистами и высказать им свое почтение, как писатель писателю. А я тут остался один со своим творчеством, разумом, выкидывающим порой канделябры и пируэты и родителями, бьющимися за дедушкино наследство с правовой системой. Благо, что не со мной.

В который уже раз на этой неделе первым, что я сделал, так это включил компьютер. Раскрыл файл, заполненный двумя страницами машинописного текста, и провел подушечками пальцев по запятнанной жиром клавиатуре. Ощутил силу сопротивления кнопок, слегка надавив. На этом мое приветствие окончилось, и я ушел в кухню. Сготовив себе завтрак – такой обычно съедают холостяки, запечатленные в любовных романах - состоящий из омлета с колбасой, выпил чашечку ободряющего кофе, после чего не вымывая посуды, не выключая компьютера, вышел на улицу. Появившись из подъезда, подставил лицо выжигающим лучам еще просыпающегося солнца и легкому утреннему ветерку, который, впрочем, скоро должен был пропасть. Но волновало меня это мало, так как я вышел ненадолго.

Путь мой лежал в книжный магазин, что располагался невдалеке от Профсоюзной в районе Коньково, бывшего когда-то селом. По-моему вся окраина Москвы являлась когда-то селами и усадьбами и лишь теперь, когда капитализм положил начало широкому развитию инфраструктуры городов и сел, Москва, расширяясь, поглотила некогда бывшие неизвестными села. Что было бы с нами, людьми с окраины, если б не росла Москва так скачкообразно? Наверное, не покупали бы хлеб за семнадцать рублей, но сами выращивали и продавали за восемнадцать. К тому времени как я добрался до магазина, воздух прилично раскалился, градусов этак до тридцати, и над припаркованными машинами виднелось марево. В книжном работающий кондиционер поддерживал приемлемую температуру, и по началу мне показалось, что довольно холодно, но по прошествии некоторого времени все же освоился. Пришел я сюда без видимой цели – просто найти книгу, которая могла бы вдохновить меня на написание своей. Внимая совету деда, полученного еще до его госпитализации, я прошелся мимо стеллажей, заполненных разного рода литературой в пестрых обложках. Миновал несколько стоек с так называемым «туалетным чтивом», где в небольших книжках в мягком переплете наблюдались детективы и прочие представители популярного на поездки жанра. Дошел до учебной литературы, расфасованной по дисциплинам. В углу желтели учебники по иностранному языку, рядом зеленели математические законы, закованные в твердую обложку. Чуть дальше переливаясь всем радужным спектром, дружились маленькие брошюрки, истерично выпущенные издательствами в преддверии единого государственного экзамена. Я обвел стеллаж взглядом и вернулся к полке с фантастикой. Я отчетливо понимал, что как бы сейчас не развивалась мода на житейскую прозу, основанную на душещипательных историях про неблагодарного сына или же любовниках, искусно обманывающих своих семей. И прочих историй, которые обычно слышаться в кухонных разговорах с глазу на глаз. Наверное, стоило бы написать роман про то, как двое родителей обвиняя друг друга и не спуская глаз с ребенка тешатся за наследство, оставленное тому самому ребенку его дедом. Быть может, стал бы читаемым автором! Но книга моя о другом. О Зоне. Месте, где люди обретают самих себя – боже, что за банальность. Я просматривал стеллажи на предмет интересных мне книг. В серой обложке попался профессор Толкиен успевший за свою жизнь создать целый волшебный мир, но не успевший перенести его на бумаге и оставивший после себя всего лишь пять книг и том сочинений. Дальше за ним следовал Илья Новак, сдружившийся с Вадимым Пановым, постоянно скрывающимся в своем «Тайном городе». Нет, такое, пожалуй, мне не интересно. Я прошел дальше, теперь указывая пальцем перед собой. Вчитывался в броские имена – скорее всего псевдонимы,- не менее броские название, рожденные в гениях рекламщиков. Мне кажется, не многие писатели способны дать своему произведению толковое название, а уж обозвать главы, чтобы и красиво и по факту, так это вообще чудо.

Две соседние полки и так розняться! С одной стороны отечественный производитель, скрытый под пестрой маской художников, работающих над обложками их книг. С другой гордые, закованные в одноцветный формальный лоскут зарубежные писцы, самодовольные и самодостаточные, переведенные мастерами слога. Хотя кто их знает, этих полиглотов и мастеров? Лично у меня на слуху только лишь Нора Галь, а остальных и не знаю. Даже, по-моему, обидно как-то переведя на родной язык сложный и многогранный роман – да того же Толкиена,- быть всего лишь тенью писателя, прозябая так остатки своей жизни. Не хотел бы я быть такой безмолвной тенью. Переводчиком.

«Хотя, быть может, я невежда».

Проведя пальцами по бархатному переплету сборника сочинений Роберта Шекли, вдохнув бумажную пыль, оставшуюся на страницах Перумова я понял, что хочу быть как эти люди. В последствии я буду любить бродить в книжных магазинах, ловя в свой голове и перенимая от этих великих людей слова сюжеты и ценности, но сегодняшний мой поход сюда отпечатался в моей памяти на всю жизнь. Он оказался чем-то фундаментальным, как будто придя сюда, я произвел выбор; необратимый, но бесспорно верный! Неожиданно, находясь в самозабвенном состоянии, я уткнулся в неприметную книжку, мягко укутанную в коричневый переплет. То были братья Стругацкие и все, что мне доводилось слышать о них, так это то, что они и были первоисточником идеи «Сталкера». Я взял книгу, волей случая ею оказался «Пикник на обочине» и раскрыв последнюю страницу – наверное, я до сих пор не могу избавиться от этой пагубной привычки,- я прочитал машинопись крупного текста: «СЧАСТЬЯ ДЛЯ ВСЕХ ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫМ!».

.... Но думаю, я буду объединять ее с третьей (какой-то ее частью) и она будет, как и планировалась, на несколько страниц больше первой. А то формат не соблюду...

Забвения и скучные будни.

2008-07-17T21:30:26Z

Я просыпаюсь в 8 утра по московскому времени. В тот час, когда по проспекту движется еще немного машин, но шум уже отчетливо слышится за открытым окном. Я открываю глаза и пытаюсь отодрать язык от неба, параллельно вспоминая чем я занималась этой ночью. Память приходит только после того, как я встану, накинув на себя шелковый черный халат и выпью 2 стакана ледяной воды. Ночь была скучной. Я, всего лишь выпила бутылку коньяка, и не сумев дочитать «Нефритовые сны» окунулась в сон. Мне ничего не снилось, лишь только иногда просыпалась, в полудреме выйдя на кухню и зачем-то взяв в рот шоколадную конфету. Коньяк и шоколадные конфеты- это мой летний ужин. А что поделаешь, если я уже вторую неделю никуда не хожу, собирая заработанные деньги в конверт и тратя только на вещи, которые нужны… Я коплю, потому что ровно через 2 недели окажусь в эпицентре наркотиков, техно и безумных людей… Я не люблю техно и наркотики, но уже точно знаю, что все это будет там… Потому что я этого хочу. Потому что мне хочется совсем распуститься и отдаться эмоциям. Никакого здравого смысла! Низачто!

Я целовалась с мужчиной примерно месяц назад в лифте. Он залез рукой мне в трусики и шептал на ухо: «Я хочу тебя!». Он возбудил меня только после того, как из громкоговорителя лифта донесся тревожный голос диспетчера: «Вы застряли? Какой подъезд? Я высылаю к вам механика!»… Мы не застряли. Мы просто нажали на кнопку «стоп»… Это было так неинтересно и так обыденно… И только чертов голос диспетчера и некой опасности, что «засекут» меня возбудили… Но не настолько, чтобы я отдалась ему в лифте… После этого лифта он пытался залезть рукой в мои трусики, но я не позволила, потому что он меня не возбуждает, а подходящих обстоятельств для секса с ним нет. Теперь он едет за мной в «Республику Z», в надежде…

Итак, утро… Оно глупое. Я стою под прохладным душем и вот уже 10 минут втираю в себя розовый гель, потом не вытираясь хожу по квартире, отпивая по глоточку чая… Потом я сажусь в кресло, кладу на колени ноутбук, открываю свою почту и минут на 15 засыпаю… Просыпаюсь от звонка мобильного…

-Эй, ты опазадешь?

Это коллега. Смотрю на часы. 9:25. Я должна быть в офисе через 5 минут.

-Я в такси, в пробке на Смоленке.

Впереди еще: накрасить ресницы, намазать тело кремом, причесать волосы, найти эти чертовы ключи и одеться… На все 5 мину. Нереально! Ну и черт с ним! Совру, что пробка была жестокой…

Машину я, как всегда ловлю в совсем неположенном месте. Мимо меня, как всегда проезжает милицейская машина и не обращает внимание на мою на зло поднятую руку. Потом останавливается такси, в котором по закону подлости нельзя курить и я, как всегда обещаю себе в следующий раз сразу спрашивать у водителей: можно ли у них курить?

На Смоленке я, как всегда попадаю в пробку. Мне нравится смотреть из окна на проходящих мимо девушек: изучать их одежду, прическу, походку… Иногда, попадаются истинные ангелы, этакие нимфеточки с белокурыми кудрями и с голубыми прозрачными платочками на плечах. В белых туфельках на небольших каблучках и юбках по колено. Мне интересно: трахал ли их кто- нибудь жестко сзади? Мне нравятся такие девушки. У них все просто: цветы, медвежата, конфеты, любовь, белое платье, борщи, дети… Но это все будущем… Сейчас они спешат на какую –нибудь пыльную работу, боясь опаздать на 5 минут… Их начальники не умеют ждать. Их увольняют без объяснений за неумение пробиваться… Они жалки в бизнесе, эмоциональны в дружбе и счастливы в любви. Я им не завидую. По мне – так жить слишком скучно…

Подъехав к работе я еще 5 минут стою на крыльце выкуривая сигарету, которую мне не дали выкурить в такси. Мимо проходят сотрудники нашей компании, которых я не знаю по имени, а они меня знают и всегда с какой – то мерзкой кариозной улыбкой говорят: «Доброе утро, Даша!», я им не отвечая, делая вид, что не слышу. Ненавижу лестные улыбки. Ненавижу, когда меня отвлекают от ритуального курения на крыльце, опаздывая на работу…

Я вхожу в свой офис. Там прохладно и пахнет мерзкими Kenzo начальницы отдела. Я включаю компьютер и удаляю вечный спам… «Do you want my BIG PENIS?»…

-Yes, sir! I need your BIG…- говорю я вслух.

Начальница укоризненно качает головой понимая, что я имею ввиду. Увы, нам приходит одинаковый спам.

Я работаю в американской компании менеджером визового отдела. Делаю визы и регистрирую европейцев и американцев, которые приезжают в Россию в командировки. Экскорт услуги и интим по желанию. У меня его нет. Я, всего лишь открыла свое дело в этой же комнапии. Директор об этом не знает, а я умудряюсь заработать за неделю на туфли от Manolo… Своим коллегам я отдаю проценты за молчание. Если бы мой директор узнал о моей деятельности, обязательно повысил бы меня и мою зарплату. Но он никогда не узнает об этом, потому что я и так неплохо получаю…

Мой директор – это забавный волосатый американский еврей, который невероятно верен своей жене. Это меня в нем больше всего привлекает. Его жене на вид лет 25, и на вид она абсолютная поклонница rave культуры, к тому же она русская, польского происхождения и абсолютно не смотрится с моим директором. От этого их пара приобретает какие – то неземные оттенки. За это я у них работаю.

Мой рабочий день описывать нет смысла, потому что нет ничего интересного в толпах симпатичных и несимпатичных иностранцах, в скандалах с корпоратами и моего мата в сторону начальницы отдела, которая никогда мне не может жестко возразить, потому что я ей плачу деньги за молчание.

Домой, после работы я еду на троллейбусе для того чтобы послушать Animal Джаz в плеере. Я специально купила себе самые громкие наушники. Мне нравится, когда все близ стоящие слышат то, что слушаю я. Мне нравится как, какая –нибудь мнимая интеллигентка в дешевом брючном костюме со злостью оборачивается на меня, услышав самые громкие басы…

Перед домом я захожу в солярий, мажусь очередным шоколадным кремом и стою 15 минут под неоновым цветом, разглядывая каждую частичку своего тела. Мне не хочется ничего менять… Мне нравится каждая моя родинка, каждый маленький шрамик, оставшийся из того знойного детства в спальном районе Москвы.

Мне нравится вспоминать детство… Оно научило меня всему. Я побывали и в милиции и на похоронах, и разбитое горлышко бутылки около шей одноклассниц держала… И кино училась снимать и играть в миниатюрах… Мое детство… А сейчас, я стою под множеством ламп искусственного солнца.

После солярия я захожу в магазин во дворе и как всегда покупаю Vogue, услышав последние новости двора от продавщицы и не запомнив ничего…
Дома я стою под прохладным душем и мажу тело детским маслом, параллельно просматривая в интернете премьерные книги…

Ближе к полуночи я наполняю бокал коньяком… Остальное слабо помнится…

Это всего лишь скучные будни перед праздничным отпуском.

to be continued…