Дедушка с бабой Марой старались сплотить вокруг себя всех родных. Сами они росли в многодетной по нынешним временам семье — у родителей их было пя­теро. Представляю, как трудно им жилось в советской стране с немецкой фамилией. Мама Бруно — Шарлотта  Фридриховна, урожденная Зейтц, отец — Артур Ивано­вич Фрейндлих. Все наши предки женились только на немках. Детей и внуков учили родному языку. Правда, дедушка, его сестры и брат нарушили семейную тради­цию: Бруно женился на русской, его сестра Циля вышла замуж за грузина, сестра Мара — за поляка, а старший брат Артур женился на украинке.

И Зейтцы, и Фрейндлихи — из немцев-стеклодувов, они обосновались в России еще в XVIII веке. У мамы до сих пор сохранился стеклянный шар с разноцветными камешками внутри и большим вензелем A.S. — Алек­сандр Зейтц.

Артур Иванович Фрейндлих честно хотел продол­жить семейное дело, но его карьера стеклодува не со­стоялась — у дедушкиного брата были слабые легкие. И он устроился в обувной магазин Вейса, поставщика обуви императорского двора. Вскоре прадед решил ор­ганизовать собственное дело, купил оборудование, снял помещение на Мойке, даже заказал вывеску «Изящная обувь Фрейндлиха», но так и не успел от­крыть магазин — неожиданно скончался. Это произош­ло в 1917 году. Семья, оставшись без кормильца, пере­жила много лишений.

До войны обрусевшие немцы собирались в церкви Анненкирхе, там же крестили детей, венчались. Когда храм закрыли, они перебрались в голландскую цер­ковь, но ее вскоре отдали театру лилипутов. А во время Великой Отечественной немцев из Ленинграда стали выселять. Вначале забрали дедушкиного брата Артура с женой и, как выяснилось впоследствии, расстреляли. Затем выслали из Ленинграда Дагмару. Дедушку обошла печальная участь родных только потому, что он был ак­тером и вовремя уехал в эвакуацию вместе с ТЮЗом. Ес­ли бы не театр, кто знает, чем бы все закончилось... А ба­бушка и мама остались в блокадном Ленинграде.

Война окончательно развела семью. Дедушка из эваку­ации вернулся с новой семьей и дочерью Ириной. Вскоре бабушка тоже вышла замуж и на время уехала с мамой в Таллин. Мама мне призналась, что по-настоящему узнала своего отца, только вернувшись из Эстонии. Она ходила на все его спектакли в Пушкинский театр (к тому времени он ушел из ТЮЗа). Именно с ним она советовалась, куда ей поступать — в консерваторию или в театральный. У ма­мы ведь был неплохой голос, высокое меццо. Дед же ска­зал: «Что делать в опере с твоим росточком? Ты же будешь как муха на куличе. А если поступишь в театральный, там твои музыкальные способности и пригодятся».

Я помню только последние спектакли деда. В то вре­мя он почти лишился слуха, поэтому приходилось учить не только свою роль, но и текст партнеров, чтобы «услышать» реплики.

- Варя,  а как познакомились  ваши  родители — Игорь Петрович и Алиса Бруновна?

—        Перед войной папа закончил Кораблестроительный институт, затем поступил в театральный, на актер­ский факультет к Василию Васильевичу Меркурьеву. Некоторое время он работал в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола, там же впервые попробовал себя в режиссуре. Вскоре папу пригласил в БДТ Георгий Александрович Товстоногов в качестве своего помощника. После этого ему предложили ставить спек­такль в Театре им. В. Ф. Комиссаржевской, где он и встретил маму. Когда же Игорь Петрович Владимиров возглавил Театр им. Ленсовета, он тут же переманил в свою труппу любимую артистку Алису Фрейндлих. В то время мама была замужем, папа женат... Какое-то время у них продолжался творческий роман, который посте­пенно перерос в серьезные отношения.

—  В результате которых появилась на свет дочь Варвара...

- Я стала долгожданным, но поздним ребенком в се­мье. Больше всех о моем рождении мечтала мамина мама, Ксения Федоровна. За месяц до предполагаемых родов мама с бабушкой поехали в Дом отдыха ВТО в Комарове.

Бабушка боялась оставить маму в таком положении. Но­ чью у мамы начались схватки, и она позвала бабушку, ти­хонько сказав: «Мама, кажется, я рожаю». Бабушка упала в обморок. Собрав последние силы, мама добралась до бли­жайшего телефона и вызвала две «скорые»: одну — себе, вторую — бабушке. Их увезли в разные больницы, и ба­бушка увидела любимую внучку только спустя два месяца после моего рождения. Поправившись, она буквально вцепилась в меня, подарив всю себя без остатка. Мама же, просидев со мной положенные полгода, пока кормила грудью, вернулась на сцену и в кино. К сожалению, ба­бушка не отличалась крепким здоровьем. И мама, испу­гавшись за ее больное сердце, настояла на том, чтобы я пошла в садик для детей театральных работников. Бабуш­ка протестовала, но мама ей пообещала, что внучка будет отсутствовать дома только полдня. Бедная бабушка ходи­ла вокруг детского сада как раненый зверь, с нетерпением ожидая, когда закончится моя «смена».

Трагический эпизод, связанный с бабушкой, я помню, будто это случилось вчера, хотя мне было всего три года. Родители, как всегда, ушли на репетицию, мы же оста­лись дома, за обедом мирно беседовали, и вдруг бабушка упала. Я долго пыталась привести ее в чувство, разгова­ривала с ней, носила игрушки, всячески стараясь обра­тить на себя ее внимание, но бабушка лежала на полу без сознания — как оказалось, у нее случился инсульт. Позже мама удивлялась: почему-то в тот день у нее не было предчувствия несчастья. Как назло, репетиция давно за­кончилась, но маму задержали в театре, время уходило...

Дверь в квартиру маме долго никто не открывал, и она достала свой ключ. В тревоге распахнула дверь и чуть не лишилась сознания — на полу лежит мать, на ней — неподвижный ребенок, а вокруг гора игрушек. Я так долго плакала, что вконец устала и уснула прямо на бабушке. В ту ночь ее увезли в больницу, а через неделю бабушка умерла, не приходя в сознание. Так в моей жиз­ни начался новый период.

— И в вашу жизнь вошла няня?

Няня Варвара (кстати, ее звали Варя-большая, а ме­ня — Варя-маленькая) оставила яркий след в моей дет­ской жизни и сыграла немаловажную роль в моем вос­питании, которое маме пришлось потом довольно долго из меня выколачивать. Это была настоящая русская баба из Сибири. Варвара любила меня безумно, но, к сожалению, когда мне исполнилось десять лет, нам при шлось расстаться.

Варвара жила с нами под одной крышей и была для нас всем - няней, домработницей, членом семьи. Но поскольку в основном она занималась хозяйством, я до вольно много времени проводила с маминой приятельницей Эллой, моей Ариной Родионовной. Элла прочи­тала мне всю детскую литературу.

Помню, лет в шесть меня не с кем было оставить ле­том, и няня взяла меня с собой в Сибирь, где жили ее ро­дители. Ехали мы в ее деревню неделю в плацкартном вагоне. Мама собрала для любимого чада огромный че­модан с вещами на любую погоду и игрушками. Чемо­дан был шикарной вещью по тем временам, его рыжая кожа буквально притягивала взгляды прохожих. Но на обратном пути, когда мы с Варварой возвращались в Ленинград, ночью чемодан украли. Бедняга вор, навер­ное, сильно разочаровался, обнаружив в нем только детскую одежду. Няня была в панике, ведь я осталась в одной пижаме. Мы вышли из поезда в Красноярске, в отделении милиции составили акт о краже имущества, затем Варвара купила необходимые вещи в вокзальном киоске. Когда родители пришли нас встречать, их взору предстала страшная картина: из вагона появилась Вар­вара с каким-то пугалом. На существо были надеты взрослые хлопчатобумажные колготки, причем пятки пузырились где-то под коленками. В верхней части колгот Варя прорезала дырочки для рук и на шее завязала резинкой. А поверх этого своеобразного комбинезона натянула свитер до колен.

В какой-то момент Варвара почему-то решила, что жизнь ее не удалась, наступило горькое разочарование, и она с горя запила. Мы с ней простаивали длинные очереди у пивного ларька, где я наслушалась нецензур­ных слов и однажды выдала свои познания маме. Мы гу­ляли по Невскому в выходной день — я одета с иголоч­ки, на голове беретик. Вдруг подул ветер, беретик сле­тел, а я как закричу: «Ох ты, ...твою мать!»

Вскоре моя Варвара, перейдя на более крепкие на­питки, совсем потеряла над собой контроль. В этот же период расстались мои родители, и Варвара заняла крайне негативную позицию в отношении нового ма­миного мужа Юрия Соловья. Конечно, она была не пра­ва, просто Варвара очень любила моего отца и считала, что все остальные мужчины не стоят его мизинца. Каж­дый день мама ссорилась с няней. Бывали случаи, когда Варвара, напившись до чертиков, срывала на мне свои обиды, пуская в ход кулаки. Протрезвев, слезно извиня­лась, я прощала и ничего не говорила маме. Она долго ни о чем не подозревала, пока случайно не обнаружила пустые водочные бутылки под кроватью няньки. Оче­видно, Варвара не успела их сдать. Мама вызвала меня на ковер. Я не выдержала и призналась, что няня давно пьет. На вопрос «Почему же ты ничего не рассказыва­ла?» я ответила: «Боялась, что она меня побьет». Это стало последней каплей, и мы с Варварой расстались. Уход няни я восприняла трагически, выбежала за ней на ле­стничную площадку и закричала изо всех сил: «Варечка, милая, только не уходи, не бросай меня!»

— Да, детское сердце не помнит зла...

—На семейном совете было решено, что нет смысла искать новую няню — я уже большая: десять лет. Да и мне захотелось поиграть в самостоятельность. К тому же мама предложила мне убирать квартиру за символи­ческую «зарплату».

По утрам я сама вставала и собиралась в школу, мама никогда меня не провожала. Актеры ведь почти все «со­вы»: после спектакля им хочется и книжку почитать, и телевизор посмотреть, и подготовиться к завтрашней роли. Я четко знала: мама раньше десяти не проснется и будить ее нельзя. Поэтому рано научилась готовить, уби­рать, стирать. Правда, поскольку меня никто не контро­лировал, я отставала в учебе по многим предметам. Ко­нечно, периодически мама проверяла дневник. Если бы­ли пятерки, я несла его как почетную грамоту. В против­ном же случае приходилось вырывать листы и стирать «неуды». А так как мама проверкой успеваемости зани­малась от случая к случаю, я отработала ее подпись в дневнике и с легкостью могла бы раздавать автографы. Как-то схватила несколько двоек. И будто назло, в тот день мама пришла ко мне в комнату с ревизией. Я долго увиливала, пыталась ее убедить, что все в порядке и проверять дневник не надо. Но мама настаивала. Уви­дев мои «неуды», она пришла в ужас, но не от плохой ус­певаемости, а оттого, что дочь врет. И тогда она сказала: «Варя, напиши на листочке мудрое изречение «Маленькая ложь рождает большое недоверие» и повесь над сво­ей кроватью». Мне стало так стыдно за свой проступок, что я исписала целый лист мелким шрифтом: «Малень­кая ложь рождает большое недоверие... Маленькая ложь...» Наверное, мама изо всех сил сдерживалась, что­бы не расхохотаться. Тот случай на всю жизнь отбил у меня охоту врать. А самым страшным наказанием было, если мама переставала со мной разговаривать.