svintusoid

С самого начала истории политического сионизма он был проектом полностью противоположным по духу современному ему диаспоральному еврейству—достаточно вспомнить концепции «перевернутой пирамиды» Бера Борохова, «вырождения»  Макса Нордау и один из лейтмотивов сионистской мысли-- концепцию «нормализации». Этот проект, так или иначе, казалось бы привел к определенному успеху—из «перевернутой пирамиды» не особенно этатистской, глубоко не-милитаристской и довольно космополитичной диаспоры появилась этатистская, крайне милитаризованная, ультрапатриотическая,  с «нормальной» социальной структурой израильская нация—в целом и впрямь противоположная по духу тогдашней диаспоре, успешный продукт сионистской социокультурной революции.

Эта революция, тем не менее, имела влияние не только на личностном уровне, породив вместо еврейской(jewish), во многом ей противоположную, ивритскую(hebrew) личность, но и на коллективном—сконструировав «государство Израиль» в качестве независимого субъекта. На некоторых его особенностях заметных с этой точки зрения мы и остановимся.

Государство Израиль находится в промежуточном положении между миром элит – «высокоразвитыми государствами» Западной Европы и Северной Америки и миром большинства— остальной частью планеты Земля. Будучи, с одной стороны, зависимо от «элит», в первую очередь от США, оно, с другой, являет собой один из наиболее прямых, наглядных примеров взаимоотношений между этими мирами, будь то колониальная политика на Палестинских Территориях(впрочем, продолжающаяся во многом и в пределах Зеленой черты), характерная структура трудовой пирамиды в израильском обществе с, в основном бесправными, арабами и временными мигрантами из множества  стран мира, занимающими низшие ступени израильской социальной иерархии. Это положение оказывается аналогичным положению позднесредневекового диаспорального, в особенности восточноевропейского, еврея— «клиента» короля или элит, находящегося, тем не менее, в привилегированном положении по отношению к большинству населения и, более того, этим положением крайне активно пользующимся, становящегося тем самым, как и государство Израиль, идеальным объектом для «аутсорсинга ненависти»-- неявного конструирования образа врага, отвлекающего от местоположения врага реального.

Эта перенесенная –- от элит к медиатору -- ненависть зачастую оказывается поддержана и самими представителями элит, действительно, ведь эксплуатация здесь выражена не в характерной для элит множественности косвенных воздействий— хоть и оказывающих значительно большее влияние в целом, а куда как более прямо, явно и грубо.

Аналогия может быть продолжена и на «странствующее» положение средневекового еврея— как он находился всюду «вне дома», как легитимность его изгнания не ставилась под сомнение не только большей частью общества, но, зачастую, и им самим, так и государство Израиль всю свою историю не имеет окончательных, четко определенных границ, и, более того, само его право на существование, как весьма недавнего колонизационного проекта—еще живы даже и непосредственно изгнанные созданием этого государства люди, периодически и не всегда беспочвенно, подвергается сомнению.

Но, помимо всех этих тенденций вызванных к жизни сионистским проектом, его идеология продолжает эту аналогию и на самоосознание нацией своего места  в внешнем мире—так, официальная идеология формирует виктимную коллективную психологию—конструируя образ общества, находящегося в кольце врагов и, тем самым, как воспроизводя диаспоральную личностную виктимность на коллективном уровне, так и конструируя это кольцо внешних врагов снова и снова, культивируя недружественность окружения посредством заведомо преувеличенных защитных реакций.

Официальная идеология пропагандирует «отчужденную близость» по отношению к мировым элитам— «отчужденную» за счет культурно-религиозных отличий и памяти о Холокосте, и «близость» за счет относительной тесноты связей и сходного положения в мировом разделении труда, не обращает внимания на «мир большинства», позиционируя себя с самого начала глубоко отличным от окружающего «полуварварского» мира «арабского востока», равно как и от всего остального мира, не относящегося к «высокоразвитым государствам европейской культуры». Тем самым, сионизм снова, и почти с самого момента своего появления, воспроизводит индивидуальное диаспоральное мироощущение на коллективном уровне.

В том же положении оказываются и диаспоральные, характерные уже для нового времени, претензии на интеллектуальность—государство, несмотря на значительное снижение уровня интеллектуально-культурных достижений, в сравнении с таковыми у диаспоры, продолжает себя позиционировать в качестве одного из важных интеллектуальных и технологических центров планеты.

Таким образом, сионизм, отбрасывая как индивидуальные характеристики, так и индивидуальные достижения диаспоры, трансформируя общество из космополитического в национал-милитаристское, тем не менее, лишь переносит индивидуальное мироощущение на коллективный уровень.

Разрушая характерную структуру самосознания и личных достижений евреев диаспоры, Израиль становится  одним, коллективным Диаспоральным Евреем, состоящим при этом из совсем не-еврейских личностей.

svintusoid

Идиш-анархизм, будучи когда-то во многом уникальным явлением -- единственным в истории широким, полностью диаспоральным анархистским национальным движением, к которому принадлежали не только идишеязычные евреи, но и, например, один из важнейших анархо-синдикалистских мыслителей и активистов немец Рудольф Рокер, к концу 20-го века практически перестал существовать—как следствие, разумеется, общего заката светской идишской культуры[1], произошедшего, как и закат прочих диаспоральных культур на еврейских языках, «совместными» усилиями нацистов, советских коммунистов, сионистов, а также сторонников ассимиляционистской лингвистической политики различных национальных и не очень государств.

Это почти полное исчезновение, как языка идиш в светском сообществе, так и связанных с ним интеллектуальных традиций, отнюдь не снимает вопроса об их месте в современном идеологическом поле, но, напротив, делает его куда более актуальным, чем в период расцвета секулярной культуры на идиш. Действительно, когда как не теперь—после относительно общего осознания того, что непрямые механизмы культурного подавления и контроля, по крайней мере, не менее значимы, чем аналогичные им механизмы в экономической и политической сфере, концентрация на которых характерна для классических либертарных движений, после радикального, вызванного, как постструктурализмом, так и, более прямо, квир-теорией и анарха-индигенизмом[2] сдвига взгляда с «масс» того или иного рода, с выделения того или иного социального «центра» к множественному и децентрализованному идеологическому и социальному пространству, к повороту в сторону тех или иных «пограничных», «маргинальных» традиций, причем «маргинальных»  не только своей «ненормальностью» или «дискриминируемостью», но маргинальных «невидимостью», «социальным несуществованием»-- что было исторически характерно, например, для лесбийской традиции[3].

Именно в этой культурной ситуации вопрос о позиционировании «молчащего голоса» идиш-анархизма (или быть может «идиш»-анархизма?) становится крайне актуальным.  Одним из определяющих факторов контекста этого позиционирования является то, что не концентрирующееся на вопросах крови, секулярное несионистское диаспоральное еврейство, является, не в меньшей степени социокультурной позицией универсальной отчужденности, космополитизма, интеллектуализма[4], нежели этнокультурной идентичностью как таковой – позицией «трансмеркурианского меньшинства» в меркурианском мире[5].

Это дает возможность попытаться интерпретировать возможный обновленный смысл идиш/«идиш»-анархистской идентичности именно в этом -- «трансмеркурианском» смысле.