МетаВселенная Сверхновой Сарматии

http://www.mesogaia-sarmatia.narod.ru/sarmatia-future.pdf (449 Kb, pdf)

Лови сигнал!

Случалось ли вам гадать – нравитесь ли вы тому или иному мужчине? Больше не нужно терять время зря и строить догадки. Точно определить "любит или не любит" поможет язык жестов. Давайте изучим его основы! Жестам, как правило, можно верить больше, чем словам. Скрыть симпатию очень сложно – если вы небезразличны мужчине, то его тело выдаст чувства. На какие же сигналы стоит обращать особое внимание? Подробнее... Добавить комментарий

Культура 1 и Культура 2

25 назад блестящий культуролог Владимир Паперный написал книгу «Культура Два». Структуралистскому анализу были подвергнуты советский конструктивизм 20-х гг. и сталинский имперский классицизм 30-х – 50-х гг. Для удобства работы с двумя подвидами советской культуры Паперный предложил бинарное дуалистическое деление, которое обозначил терминами «Культура 1» и «Культура 2». Опираясь на эти удачные обозначения, автор пришёл к неожиданным и блестящим выводам. Культура 1 – культура революции и нововведений обладает особыми качественными характеристиками, сказывающимися в архитектуре, кинематографе, литературе, политике, социальной жизни. Это разбегание населения по территории государства, демократизация политической власти и общественной жизни, любовь к иностранному и механизмам, горизонтальная архитектура, немое кино, абстракционизм в живописи, импровизация в музыке, культ делократии и целесообразности, динамики и реализма как в культуре, так и в обществе. Да – ещё ненависть к мифу и иерархии.

 

( Read more... )

Так это или не так, но Чингисхан и вертикальная имперская культура 2 в фильме (и в жизни) торжествуют. Степь превращается в вертикальную Ургу.

«Урга» — это петля на конце шеста, которым монгольские скотоводы отлавливают животных. Для тех, кто живет в степи, урга — символ любви, уединения и силы в бескрайних её просторах. Воткнутая в землю рядом с юртой урга — объявление о зачатии нового человека, нового монгола. Это сказка уже из другого фильма, снятого по другому случаю Никитой Михалковым. (7) Уместно добавить здесь аллюзию и на этот фильм, потому что согласно Владимиру Паперному Культура 2 провоцирует бурный всплеск рождаемости. «В глазах Культуры 2 творчество прежней Культуры – это бесплодное формотворчество. Культуру 2 отталкивает «импотенция» предыдущей культуры, себя же она ощущает переполненной витальной активностью». Её архитектурными героями становятся гигантские Бизоны (ВДНХ) и гарцующие Вепри (Грозный Кабан), Дома-Дворцы приобретают человеческую кожу (их обкладывают розовой кафельной плиткою), в стране начинается baby-boom.

Резюме

Фильм Андрея Борисова отражает тенденцию по стремительной мифологизации нашей культуры. С Мифом не возможно играть в постмодерн – Миф съедает игрока целиком. Не бывает никакого «Накануне Империи». Империя либо есть, либо её нет. После признания Южной Осетии и Абхазии (их вассалитет напоминает статус Бухары и Хивы в Российской Империи) мы живём в Империи. Вручение евразийцу и империалисту Гинтовту художественной премии Кандинского, особый успех элитарного синема энд боди-арт проекта Танатоса Баниониса «Божественный ветер» (8) , разгром Михалковым «либерал-атлантистов» (выражение Михалкова) в союзе кинематографистов, закат эпохи гламура (9) – вот в общих чертах современное культурологическое положение дел. Евразийцы смотрят на это положение дел с оптимизмом (психологическая доминанта Культуры 2) и советуют насладиться в кинотеатрах мифо-синема «Тайна Чингисхана», потому что с этого фильма наступает то, что называется «у нас была Великая Эпоха!». Была и Будет.
Прощай, Братство!
Славься, Отечество!

(1) М. Элиаде «Аспекты мифа», М. 1995
(2) Бытие, 4

(3) Иордан «Гетика», М. 2001

(4) Французский социолог Дюран соотнёс бы Культуру 1 с ноктюрническими (ночными) целостными и горизонтальными мифами, а Культуру 2 с диурническими дневными мускулиноидными (героическими) и дуалистическими мифами.

(5) В равной степени эту аллюзию можно соотнести с Петром Великим. Нет никаких документальных свидетельств, доказывающих физическое убийство Петром царевича Алексея. Но миф этот настолько устойчив, что его аргументы являются более сильными, чем любые факты и доказательства. На основании экспертизы костей царевича Иоанна доказано, что о физическом убийстве Иваном Грозным своего сына не может быть и речи. Однако миф этот настолько стоек, что попал в культуру (Репин) и историческую хронологию (Карамзин). Видимо миф о братоубийстве в народном бессознательном тесно совпадает с мифом о сыноубийстве. Фигура Сына в имперских трансцендентных обществах тесно связана с фигурой Брата. Сын оспаривает отеческое единоначалие и иерархию Культуры 2.

(6) Припоминаю, как однажды Андрей Савич предложил Александру Дугину и автору этих строк ударить молоточком по бронзовому колоколу, висевшему в Драматическом театре Якутска. Я кокнул по куполу музыкального инструмента в районе талии. «Человек буддистской культуры», - резюмировал удар мэтр. Дугин аккуратно стукнул внутрь – вглубь за устья колокола. «А это представитель христианской культуры». Что крылось за этими оппозициями, я, к сожалению, не знаю и сегодня. Сие есть «Тайна Андрея Борисова».

(7) Михалков появляется в нашем повествовании вовремя. Прошедший недавно Съезд кинематографистов по своей риторике был удивительно похож на съезды советских литераторов, кинематографистов и архитекторов 30-х гг. XX века. На нём Михалков и Бурляев как безусловные представители Культуры 2 (их творчество формировалось при «золотом брежневизме») разгромили типичных представителей кинематографической «горизонтали» – Культуры 1 (Рязанова и Хуциева – чьё мировоззрение складывалось во времена хрущёвской «оттепели»).

(8) На спинах пяти девушек татуируются картины, изображающие японских камикадзе, генералов, богов и микадо. А также горящие грифоны-самолёты, падающие на американские авианосцы. В этом изящном и агрессивном проекте нет ни грамма иронии. Его закрытость (элитарность) только доказывает теорему Паперного об иерархии как принципиальной модели Культуры 2.

(9) Редактор рупора гламурной культуры журнала «GQ» Николай Носков после культорологического митинга-перформанса ЕСМ «Viva la cultura!» в своём блоге заявил, что культура гламура закончена. Олигарх Михаил Прохоров в ответ на это якобы заметил Ускову: «Гламур умер, но я то жив» (аллюзия на цитату из фильма Тодоровского «Стиляги»: «в Америке стиляг нет, но мы то есть»). Налицо крах Культуры 1 – какой мы её знали в 90-х и 00-х гг.

Россия3

</div>

 

Группа ЕСМ со специальной миссией сейчас находится в Молдавии.

Лидер ЕСМ Павел Зарифуллин в телефонной беседе сообщил, что сейчас находится в центре города. «Мы только что вышли из сожженного здания парламента. То, что здесь происходило, впечатляет. Здание частично выгорело. Видно, что здесь проходили грабежи, и был колоссальный выплеск энергии. Но сейчас агрессия пошла на спад, благодаря тому, что мы усиленно работаем с русским и гагаузским сектором Молдовы, убеждая их воздержаться от деструктивных действий. Мы нашли с ними взаимопонимание. Сейчас на центральной площади проходит митинг либеральной оппозиции, где присутствует порядка 5000 человек.

 

( Read more... )

Автор на книгата "Една българска роза", София, 2006 е музиковедът Иван Георгиев. Роден е на 29 януари 1973 година в българския град-символ Казанлък. Работи като музикален репортер в БНТ, после в "Евроком и т.н. Публикува често в централната преса. Журналистическите му търсения, обаче, са свързани предимно с изследване на професионално-творчески и биографични моменти от живота на известни личности от българската естрада.
Неговата "Една българска роза" е първият по рода си изследователски труд, посветен на българската легенда - Паша Христова. Книгата вижда бял свят 35 години след трагичната гибел на певицата на 21/22 декември 1971 година в самолетна катастрофа на летище София.
"Една българска роза" е краен резултат от многогодишни усилия на автора, който взема редица интервюта от съвременници на Паша Христова, но също така ползва най-различни, както обществени, така и лични архиви за своята работа. И в крайна сметка успява да съгради наново образа на един непомръкващ български гений. Трябва да признаем - г-н Иван Георгиев се справя отлично с поставената пред себе си цел!
Тука, обаче, думата ми е за съвремениците на Паша Христова, хората от нейното поколение, нейните връстници, които през всичките тия години не намериха в себе си духовни сили или пък нямаха такива сетива за да прозрат и схванат мащаба и порядъка на феномена Паша Христова, та изглеждаше като че ли Тя да бъде забравена....... Има обаче едно Но, което не може да бъде преодоляно. С песните си Паша Христова единствена отключи българската народностна душа и никой друг, освен Нея, не можа да го стори!
Смътен е моят спомен за този момент - навръх Новата 1972 година Паша Христова пее някакви веселяшки народни песни по телевизията, а българският народ плаче! Каква зловеща ирония и какво проклятие! А после мълчание или по-скоро недомлъвки и недоизказани мисли... За кого пя всъщност Паша Христова? Във всеки случай не за страхливците или за безхарактерните типове. Паша Христова пя и ще пее за такива като Иван Георгиев от града-символ Казанлък!
Антон Радославов
npd2002@abv.bg
Русе, 19 март 2009 година

СЕДЕМ ЗНАМЕНИТИ ПЕСНИ НА ПАША ХРИСТОВА
ЕДНА БЪЛГАРСКА РОЗА
http://www.vbox7.com/play:e9ac70e8
ПОВЕЙ, ВЕТРЕ!
http://www.vbox7.com/play:daeca299
ОСТАНИ
http://www.vbox7.com/play:2d9a59c3
ЯНТРА
http://www.vbox7.com/play:1cda32d1
БРОЯ ДО ПЕТ
http://www.vbox7.com/play:64320ffd
БЯЛА ПЕСЕН
http://www.vbox7.com/play:bc542027
УЗНИ МЕ, СЕВДО!
http://www.vbox7.com/play:9f3baaa4


Гласувайте за песента "Една българска роза" тук:
ента "Една българска роза" тук:http://50.bnt.bg/golden-orpheus

http://50.bnt.bg/golden-orpheus

Флешмоб против воинствующего гламура и пошлости

Описание: 24 марта состоится митинг Евразийского Союза Молодёжи против воинствующего гламура, захватившего российские СМИ, и, прежде всего, телевидение. Последней каплей для нас стало хамство Тины Канделаки, которая в прямом телеэфире оскорбила выдающегося евразийского философа, Наставника ЕСМ Александра Секацкого.

ЕСМ уже поддержало радикальное движение философов-фундаменталистов «Союз 8 августа». Философы заявили, что не потерпят дальнейшего насилия над человеческим обликом, совершаемого гламурными фашистами во главе с Тиной Канделаки.

«Союз 8 августа» распространил свой призыв в социальной сети «вконтакте.ру», где на него уже откликнулись более 1500 человек.

В частности, философы выдвинули следующие лозунги:

Долой пошлость и гламур!
Для рублёвского гламура у нас найдётся арматура!
Да здравствует культура!
Канделаки! Вино-раки!
Тина Канделаки - устрица!
Канделаки - тело без органов!
На глянце подскользнётесь!
Лёлик, вставай!
Гламура-дура!
Гонтмахер ошибается!

Митинг состоится 24 марта в 14.00 на Триумфальной площади, возле памятника Владимиру Маяковскому.
Справки по телефону: +7(495)783-68-66

АЛЕКСАНДР СЕКАЦКИЙ (противник Николая Ускова), философ, писатель: Мне кажется, здесь не прозвучало еще одно очень важное слово, органично связанное с идеей гламура. Это слово "фальшь". Дело в том, что с эстетической точки зрения гламур – это красота, остановленная в точке ее абсолютной безжизненности, то есть это чучело красоты. И это чучело красоты противостоит так называемому остальному, противостоит искусству.

А.СЕКАЦКИЙ: Гламур обвиняют не в том, в чем он, действительно, виноват. Он не особо циничен, смысл его - в некоей усредненности, безопасности. Гламур защищает общество от радикальных жестов. Это именно некое царство вторичности, серости. Это принципиальный смыслозаменитель, который синтезируется вместо реальных смыслов. Вместо того, чтобы жизнью жить, вместо того, чтобы пускаться в какие-то авантюры. На смену этому приходят, скажем, условно говоря, оргазмы шопинга, да? Шопинг, который замещает собой множество настоящих подлинных вещей, подлинных событий. То есть в каком-то смысле глубины человеческого духа засыпаны щебенкой гламура.

А.СЕКАЦКИЙ: И в этом смысле, конечно, гламур – это абсолютная идеология буржуазности.

http://vkontakte.ru/club505075

ОБНОВИЛСЯ ДИЗАЙН НАШЕГО ГЛАВНОГО ПРОЕКТА!
Приглашаю!
http://mesogaia-sarmatia.narod.ru/

- ТЫ НЕ ЧЁРТ И НЕ ЦАРМАТ, ОТКУДА ЖЕ ТЫ ВЗЯЛСЯ? (древняя присказка кавказцев о героях)



Прежде всего нужно определиться с понятием "сарматы". Известно, что есть много взглядов на этот вопрос. Так, мы знаем, что бывают сарматы "по истории", сарматы "по жизни", СС-арматы, валькирии-амазонки, роксоланы, языги, аланы, нарты, сиды, исседоны, аримаспы, гипербореи, ассы и ваны, парфяне, туранцы и другие. У каждой такой разновидности своя культура, идеалы, ценности, мироощущение. Для кого-то сарматы - это персонажи легенд, мифов или книг фэнтези, для других - вполне реальные персонажи древней евразийской истории, для третьих - жившая некогда на Земле раса. Но есть и те, кто считает, что сарматы живут здесь и сейчас, - возможно, в степи и в курганах, а возможно - среди нас. Многие в наше время начинают ощущать и осознавать себя как сарматы.

Сарматы - это сила, способная противостоять властным структурам, воплощенным в государстве и обществе, враждебном свободе индивида. "Сарматы" - это племена "новых кочевников", с иной культурой, чем "квази-урбанизированное", "пофигистске" население. Новые сарматы создают "машину войны", которая будет способна сокрушить целые империи. Новые сарматы призваны разрушить мощное лицемерное современное общество "розового голокоста". Но "сарматская субкультура" не разрушает массовую культуру, а лишь противостоит ей, ибо переосмысливает её, вбирая позитивное и отметая наносное и временное.

На древне-иранском языке SAOROMANT означает "опоясанный мечём".

В 1648 г. у киевских Золотых Ворот иерусалимский патриарх Паисий миропомазал как "оборонителя православной веры" и опоясал мечом, освященным на Гробе Господнем, Государя и Великого Князя Всей Сарматии, генерального капитана христианской милиции Запорожья Богдана Зеновия Хмельницкого. В дальнейшем титул Великого Князя (Короля) Сарматии принимали все правобережные гетьманы (в основном - Подолии, древнего царства арийской династии Кауравов Паталы), им подписывали свои Универсалы, титулярность их была признана Высокой Портой, Крымским ханством, Валахией, Семиградьем и Венгрией.

Титул "оборонителя веры" (евр. "каган") в истории Руси до Хмельницкого принимали только великие князья Владимир и Ярослав. Со времени генеральных капитанов Предслава Лянцкоронского, Богдана Ружинского, Северина Наливайка, Петра Конашевича-Сагайдачного, Тараса Федоровича-Трясила и Ивана Сулимы титул "оборонителя веры" прилагается ко всей милиции Запорожья (казачества), спасающей христианские души от пленения - Ясира и Унии.

Благодаря этому казачество (христианская милиция) становилась особой субтнической консорцией (самоосознающей себя как "Украина", eвр. "Кадош" - "освященная, отделенная, украинная", латин. Regnum), совершившая "уход" в Степь, аналогично Исходу иудеев в главе с Мойсеем в синайский оазис Кадош, а затем "накинувшая" свой "украинский проект" на всю Южную и Малую Русь, аналогично завоеванию ветхозаветными иудеями Земли Обетованной.

Аналогичный ранее "уход Энея с Трои" - это осуществление обряда "священной весны" (ver sacrum) в честь богини Афродиты Урании, когда из этноса выделялось юношество, которое на правах отдельного этноса (клана) двигалось на колонизацию новых земель. Именно так, по Геродоту (IV, 20, 117), скифы отделили ("у-краяли") от себя молодых скифов, которые в плавнях Меотиды (Азовского моря) нашли племя амазонок и в браке с ними создали новый народ - сарматов, славой и происхождением от которых гордился в своих универсалах самодержец Руси-Сарматии, генеральный капитан христианской милиции Запорожья Зеновий (Богдан) Хмельницкий. Сарматские всадники (аланы) дошли к крайнему Западу, переправились в Ирландию ("племена богини Дану") и Гибралтар и прошли сквозь пески Мавритании. Они стали родоначальниками европейского рыцарства с его культом Грааля, которому прислуживают воинственные девы.

Но и это ещё не все! Иордан в своих "Деяниях готов" рассказывает, что готы изгнали из своей среды воинственных женщин-ведьм и те в болотах Меотиды от "злых духов" родили народ гуннов, которые и принесли в Европу на своих голубых знаменах золотой знак бога Неба - крест.

Таким образом, амазонки Геродота - это готки Иордана! А гуннов и сарматов (алан, роксолан) издавна отождествляли.

И они же - "внуки Геракла", в смысле, что родоначальник скифов родился обманным (и обменным - на возвращение солнечных коней Гериона) браком Геракла и днепровской эхидной Девы.

Мы можем (и должны!) осознать себя консорцией ("джамаатом") "священной весны" ("офицерами дхармы") Великой Сарматии, которая стала независимой (и от СССР, и от ZOG) для встречи с будущими матерями Третьей Сарматской империи:

НАСТУПИЛО ВРЕМЯ САРМАТ!

«Колдовской полет: Руническая астрология». ИД «Деловая Книга», М. 2005
«Gandrei? (The Magic ride) or The Runic astrology» : ISBN 5-98047-002-6 (2005).

Данная книга представляет интерес, как для исследователей рун, так и для людей, интересующихся астрологией. Из книги можно узнать о волшебных рунах: «ётунский морок», «ганд»-руны; о книгах асов; об исландской рунической астрологии и латинских глоссах (пояснениях) к рунам; о составлении рунических магических монограмм (fanga-mork); книга снабжена уникальными комментариями, в которые входят отрывки: из редкой поэмы «Римы о Хрольве Пешеходе», из копии «Младшей Эдды» Йоуна Учёного; обзор каббалистической традиции в исландских магических книгах, отрывки из «Рунологии» Йоуна из Грюнна-вика; также приводятся современные астрологический исландские термины. В книге опубликовано факсимиле разворота рукописи пера пастора Йоуна Дадасона, XVII век.

Книга содержит уникальные сведения о подлинной средневековой рунической астрологической традиции и об использовании магических “трехчастных” рун. Дается подробное руководство по составлению рунических монограмм-амулетов на удачу и т. д. Основана на неопубликованных исландских рукописях XVII-XVIII вв. с параллельным переводом на русский язык. С многочисленными иллюстрациями и примерами.

Более подробная информация есть на сайте автора книги.

http://smelding.livejournal.com/185651.html
Гуцулка-амазонка

Алексей Ильинов
ВТОРОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО ВО ВНУТРЕННЮЮ САРМАТИЮ
(Das Weiße Euroasiatische)


И отрада - в малом:
Кто меньший здесь, тот больше в Царстве. Там...

I. Дума о Полонянке

В греху сгорим, не зная,
Что воспитала века волчья стая
Нас, как царей, богини Рима грудь.

Лада моя, душенька моя, свет ясный, огонёчек мой ненаглядный, Анастасия, Настя, Настасья, Настёна, Настенька – сок неосторожно раздавленной земляники окрасил бархат и дорогое шитьё нарядов твоих. Дивлюсь на них и влюблённых глаз отвести не могу. Венец твой тяжкий сверкает блеском нетронутого зелёного льда, в котором навсегда замер ранний солнечный луч, чудом нашедший лазейку в нагромождениях туч. В безглазой этрусской ночи, насильно лишённой сна, просыплются снега и пропоют колыбельную странам неведомым, землям чужедальним. Развеваются, трепещут знамёна-чернецы твои, щедро измазанные грязью степных трактов, вдребезги разбитых копытами необъезженных кобылиц. «Мы запускаем восемь золотых стрел из сердца космической полночи», - кожа, натянутая на обод колдовского бубна, выгибается, гудит, выдерживая удар за ударом. Всё – вздрогнула, сжалась и лопнула! А ведь улетели те стрелочки! Сорвались с гнилой тетивы и умчались прочь. Хоть галопом скачи на быстроногой гуннской лошадёнке, ударяя что есть мочи шпорами в её истёртые бока и оставляя в них незаживающие порезы – всё равно не поймаешь, не вернёшь... Ай недолетели стрелочки – опала с них золочёная фольга и только рухнули вниз, в истлевших стогах сена пропали, почерневшие ивовые прутики. Кому теперь выпадет жребий отправиться их искать?

Ах, Настасья, Настасья... Девочка, Дочь, Мать, Белая Госпожа... Не раздольная ширь континента вокруг тебя, коим ты, как-будто, повелеваешь с высоты расписного престола, но Мюрквид, выросший из ведьминого гребня бескрайний лес окраинный, где бесполезно смеяться или плакать, выть или кричать, ибо глотка туго стянута раскалёнными докрасна железными обручами. И те, кого ты почему-то почитаешь «господами», ничуть не утратили норов и повадки обленившихся невоспитанных рабов – они трусливо прячут за спинами самодельные заточки, почему-то считая их княжескими мечами, добытыми в честном бою. Но разве ведома рабам честь? Так кого-же следующего они прирежут и высосут досуха, будто наивную устрицу?

Ты грезишь мускулистыми империями и тайными юными властелинами с гибкими стройными телами, дрейфом айсбергов и пещерами цвергов, окаменевшими океанскими раковинами и лиловыми подснежниками, райскими мистериями и циклами умирания... Кто-то покрывает поцелуями подол твоей ризы и, протягивая чашу, доверху наполненную шипучим напитком, шепчет – почти как молитву: «Испей, госпожа! Утоли жажду. Земля потрескалась от жары и больше не даёт всходов... Госпожа, госпожа, одари нас дождями!». Ты принимаешь подношение, Настенька, и пьёшь, пьёшь до дна, дабы не обидеть дарителя, пьёшь, прикрыв веки от удовольствия, вбирая в себя кисломолочную, с едва уловимым ароматом толчёного грецкого ореха, прохладу. В узкие разрезы окон с трудом проникает скудный отсвет стареющего, задыхающегося в пыли, солнца. За ними – бесчисленные древесные стволы, уныло гудящие даже в безветрие... Континент вздрагивает в забытьи, когда отжившее своё древо с грохотом растревоженного металлолома обрушивается наземь...

И тебе хочется заплакать, Настенька, но ты боишься, что слёзы могут оставить следы на твоём ярко размалёванном кукольном личике. Господин может рассердиться и даже ударить. Сейчас он почивает на ложе, разморённый обильной жирной трапезой и довольный твоими распутными танцами. А тебе ведь так не хочется снова и снова испытывать одну и ту же боль, моя Настенька, Настасья, Анастасия? Когда Господин пробудится, он, икнув, дёрнет тебя за цепочку, прикреплённую к браслету, уже вросшему в нежную белую лодыжку, и ты, конечно же, покоришься. Ибо ты уже не можешь не покориться. Ты будешь танцевать, звонко смеяться и весело петь, и трепетно ласкать его, когда он потребует того. И, если надо, даже перестать видеть сны. Ты родишь ему наследника, смуглого и коротконогого принца крови, ты уже чувствуешь, как он, ещё не появившись, ненавидит всё, что так было свято для тебя. Он изорвёт твои знамёна на тряпки и прикроет ими воспалённые, источающие мочу и сперму, чресла. И ты смиришься с этим и обязательно найдёшь повод, причём обоснуешь его умно, умеючи подбирая слова, чтобы хоть как-то оправдать неминуемо свершившееся.

Настенька, а ведь когда-то твои наряды пахли лесными ягодами. По утрам хитрецы-травинки щекотали твои нагие девичьи пятки, а дурашливый солнечный зайчик, запрыгнув на щёку, и, благополучно миновав непослушный локон, пробуждал ото сна. Тогда всё было твоим – и солнце, и империи, и властелины, и айсберги, и пещеры цвергов, и раковины океанские, и подснежники лиловые...
И мы тоже были твоими, Анастасия, Настя, Настасья, Настенька... Мы бескорыстно, сердцем и душою, служили тебе и ты, как могла, справедливо вознаграждала нас. Мы вкладывали свои натруженные, привыкшие к рукоятям отцовских мечей, длани в твои и клялись быть послушными до скончания времён Нашей Прекрасной Белой Госпоже.

А потом, принеся клятву, возвращались под тихое сияние звёздных органов и до набатной тишины в ушах слушали исполняемые ими фуги...

II. PAX SARMATICA

Царским венцом и венчиком Весты
Только один завладеет.

И гладкому мрамору должно крошиться...

Рим, Рим, где ныне идолы твои, коих ты когда-то почитал за богов и приносил им дары – обильные и сладчайшие? Чумазый детёныш чужеземного племени отважно топчет их голенькими пяточками. Он корчит рожицы расколотым суровым ликам, ничуть не страшась их гнева, ибо сам страх иссяк – навсегда ли? Мой счастливый, дочерна загоревший детёныш, чей резкий гортанный язык хранит в себе эхо неугомонного океанского прибоя и тяжкую поступь Нежданного Гостя, устало бредущего в метельной темени. Душно, пыльно, так и хочется часок-другой подремать в тени древа, чьи крошечные листочки медно звенят на ветру. Овцы мирно щиплют чахлую траву там, где ещё вчера неистовствовала растревоженная толпа, решившая, таки, открыть городские врата и впустить невиданных пришельцев верхом на кудлатых лошадёнках. Где теперь те крикуны? В канавах, среди нечистот и пожелтевших, переживших не одну осень, безымянных костей. Они хрипели, те крикуны, трагически закатывая глаза плохоньких актёришек (увы, всего лишь подражателей), когда долгое лезвие ножа вспарывало их брюхо или умело, одним махом, перерезало горло от уха до уха.
Теперь в опустевших виллах пахнет свежим конским навозом и молодым потом – пришлым, таинственным, подлинно людским. И только тоненькая ниточка ручейка жалобно журчит в задумчиво вянущем саду. Каждую ночь там кто-то невидимый играет на тростниковой флейте, искусно выводя незатейливую мелодию – откуда она родом? И никто толком не знает, кто он – то ли неприкаянный домашний дух или, быть может, даже человек, оплакивающий свою бессчастную участь.
Рим, Рим, не спасли тебя идолы, хоть ты и слёзно взывал к ним и дары приносил – обильные и сладчайшие. К чему вновь воздвигаешь их, к кому взываешь? Никто, никто не слышит тебя! Воском залеплены уши насельников заоблачных склепов на остриях горных пиков.

Когда-нибудь чумазый детёныш соберёт воедино уже никому неинтересные, нисколечко нестрашные, осколки, дабы сделались они легки, светлы и воздушны.
Он первым – счастливец! - увидит их полёт – неуклюжий, пока ещё притянутый к почве, в начале и торжествующе трубный, рвущийся ввысь, в зените.
И, наконец, он услышит их голоса и поймёт их крылатую речь.

***

Помнишь ли Скифию, чьи цари давно перестали быть царями, соблазнившись сверкающими эллинскими побрякушками и кувшинами виноградного вина? Помнишь ли этих надушенных женоподобных бездельников, опухших от постоянных излияний? Ты забирал их древнее родовое злато, срывая его с шей и грудей дородных царских жён. Они рыдали, наигранно сопя и размазывая слёзы по пухлым шёлковым щекам, что неприятно лоснились от жирной помады. О, Скифия, Скифия, омерзительно молодящаяся старушенция. А ведь когда-то ты была гордой и неприступной девой, чьи губы так притягательно пахли сахарными травами ранней весны-попрыгуньи. Ты скакала вдаль на неутомимых красных конях, переходила вброд бурные пенные реки, преодолевала высокие горные кручи, куда даже сами боги не смели ступать, и запросто сокрушала непокорные твердыни царств, пронзая копьями и быстрыми стрелами их надменно-красивых мужей-владетелей. Кто ныне вспомнит о том? Уж не потому ли ты так безропотно отдаёшься тому, кто всё-таки взял тебя по праву сильнейшего? Но он не стал целовать тебя – он разглядел за сальными слоями румян морщинистое старческое личико и в ужасе отшатнулся. Ступай, ступай вон, в обоз, проклятущая старуха! Скифия, Скифия, однажды согласившаяся стать дешёвой обозной девкой на потеху истомившейся по женскому телу неотёсанной солдатне. Впрочем, много ещё будет таких вот девок – вчерашних богинь, чью невинность тщательно оберегали от сглаза. Всех их ожидает обоз и гогочущие мужланы, воняющие диким чесноком и нестираным исподнем, грубо требующие покорности и ласки.

Прощай, прощай, опостылевшая падаль скифская - ты измерена и взвешена. Никто больше не вспомнит о тебе. Да и к чему вспоминать твоих бабьих царей, переставших быть царями? К чему вспоминать твоих капризных тучных жён, чьи раздувшиеся, в кольцах и перстнях, пальцы отвыкли от набухших молоком сосков вольных кобылиц? Кому достанутся ваши груди, жёны? Сука, сучка, лобызающая бич работорговца-иноземца, сучка-Скифия... Пусть смрадные хриплоголосые стаи зараз обожрут твой распухший, точно бурдюк, труп, сучка-Скифия. Тебя сломали, тобой наигрались и, напоследок, вознаградили – выбросили на прокорм зверью. Так оставайся же там навсегда и прощай. Не стану тревожить то, что от тебя осталось - разве что пущу изгрызенные кости на шаманские погремушки и застёжки для дорожного плаща.

Пылят, пылят, вытаптывая заиндевевший ковыль, кочевья, день за днём мечущие стрелы и копья в насмешливый зрак ускользающего солнца. И где-то там, далеко-далеко на Западе, там, где перешёптываются изумрудные моря, вливающиеся в топографические океаны*, дремлет, утопающий в мареве, град вожделенный, о чьей неописуемой красе так тоскливо поют черноокие бродяги-певцы, перебирающие длинными нервными пальцами лютневые струны – вознагради их, повелительный, дерзкий и милосердный сармат-меченосец, нагрянувший на заре за нашими дурными головами! Пусть песня, лишающая сна и покоя расслабленных отроков, приведёт тебя к оградам высоким.

*YES «Tales From Topographic Oceans»

III. Отшествие (In die Tage dieses Herbstes...)

Памяти поэта и кригс-футуриста Ильи Маслова

И грусти нежных касаний
Рождают вечности путь.
И белая степь босорканий
Укрыла сугробами грудь.

Бросок копья

Вонюче обожгло, шарахнуло прямо в грудину, пробив окаменевший от раскисшей овражной глины бушлат и проникнув прямо под рёбра, опрокинуло на спину, распахнутыми широко глазами резко дёрнулось ввысь, прямиком в равнодушно-низкое небо, что отразилось и навсегда запечатлелось на мутнеющем смертном стекле сузившегося зрачка. «Что, неужто всё? Вот так просто? Раз – и на тебе, шабаш? Тогда что же дальше - там, за гранью всего?», - едко так хохотнуло и быстрёхонько, дабы уже не смущать ничем, погасло где-то у основания онемевшего затылка. Скрюченные деревенеющие пальцы судорожно выдернули откуда-то хиленький стебелёк с съёжившимся навершием-бутоном. Моё бедное подношение перед отшествием, накануне исторжения души. Ноздри в последний раз шумно вобрали в себя сизую ветряную прядь и, задохнувшись, стихли. И тут же что-то необъятное, воспалённое и, как-будто, осязаемо плотское подалось вперёд, оставляя позади биографические места проживания и разбрасывая вокруг перемешанные со снегом комья земли. Всколыхнулось, гаркнуло несметными глотками «Даёшь! Даёшь! Даёшь!», сплюнуло жёлтой клейкой слюной и бесстрашно ринулось в ближайшую сшибку, невзирая ни на какие преграды. Внизу, если смотреть сквозь изодранную облачную марлю, мечущиеся из стороны в сторону комки орущей и с наслаждением убивающей себя плоти отдалённо напоминают брачные поединки перевозбуждённого тотемного зверья. Самцы вовсю красуются перед томно возлежащими самками. Вдох – заострённые тени импровизированных крыльев крушат непрочный, едва ставший на речушках, ледок и сметают переправы, выдох – приседает, отбегает в сторону, снова выпускает когти и изготавливается к последующему прыжку. Скулит от ярко-алой боли и зализывает полученные раны.

А обессилевший цветочный стебелёк, стиснутый неподвижными пальцами мертвеца с поразительно спокойным лицом, так похожим на кого-то знакомого (не меня ли?), не выдерживает и ломается с неслышным хрустом, после чего образовавшиеся пустоты в структуре ландшафтов затопило благодарственное молчание.
Бросок копья пробивает навылет расписные ширмы шаровых скоплений, блёклых туманностей и неупорядоченных чёрных дыр. И вот чьё-то гибкое молодое тело, сполна познавшее верх самых изощрённых наслаждений, принимает удар – благодарно, с искренней улыбкой на вечерне розовеющих устах. Рвётся мятая калька астрономических свитков, обожжённых факелами звёзд, и сокрушённых светил осколки впиваются в смёрзшийся перегной чужих пристанищ, раня до крови их подслеповатых жителей с червеобразными головами.
И всё возвращается обратно - выстрелившим вонючим угольком подкашивает, опрокидывает навзничь и закрывает усталые натруженные глазёнки, липкие как вареники. По тому же самому кругу – от крика до хрипа, от плача до воя.
Кажется, послезавтра, за четверть часа до воспламенения зари, боги развяжут войну и именно потому, скучая, сегодня бросают копья в воображаемые мишени, поражая без разбора грешников и мучеников.

Темень

Вот кто-то, поёживаясь от сквозняка, покинуто угасает на самом краю придвинувшейся утробной темени – высокий, сутулый, жилистый, едва прикрытый мешковатыми обносками, чьей красе когда-то втайне завидовали и всё норовили заполучить себе задаром на обнову. Его огонёчек, что бережно прячет он в ладони, хил и мал. Нет, никак не отогнать тех, кто упрямо, впиваясь изломанными ногтями в осыпающиеся стены ямины, рвётся выбраться наружу и, таки, напиться допьяна обещанной кровяной медовухи, выпущенной из ненароком пропавшего дуралея. Всё равно какого – мудреца учёного или олуха Царя Небесного. Государя или холопа. Серафима или беса. Темень незваная, темень-голубушка, темень-матушка родимая - куда укрыться от непогоды, кто примет гонимого, кто приголубит-пригреет, да ещё и ласковым поцелуем гостенёчка дорогого одарит, будто праздничным целковым?
В распластанных нагих степях, исхлёстанных дождевыми плетями, ни души – всё застоявшиеся туманы горелые, запоздало октябрьские, да трубы печные, пролетающим птичьим клиньям вослед трубящие. Рассевшееся на объеденной лошадиной туше облезлое бездомное воронье о чём-то переругивается между собой, напрасно силясь перекричать вожака-хромоножку. На околице никого и только хлопает почти оторванная калитка, куда темень, нехотя расщедрившись, забросит подаяние – горсть истлевшей листвы да крошево ржаной соломы из размётанного скирда. На мокром, усеянном лужицами, шоссе всё также пусто, как и вчера, когда растаял первый пахучий снежок этого бестолкового года. Никто не покажется из-за дальнего горбатого могильника, неровно утыканного щетиной понурого бурьяна. Туда давно уже все ушли, перетащили нехитрые пожитки и не попрощались. Озябшие тени пугливо ложатся на раскрошенный хлебный ломоть и накрытую тряпицей надтреснутую крынку. Никто не придёт вечерять.

Темень наползает, надоедливо скрипит колодезным журавлём, постукивает в жестяное донце ведра и удивлённо проникает в неухоженное, покинутое хозяевами, нутро единственной уцелевшей хибарки, приткнувшейся к затянутому ряской пруду. Там она сворачивается в клубок под покривившейся лавкой, тесно прижав костлявые шершавые коленки к подбородку, и почти сразу же проваливается в долгую тягучую дрёму без видений и снов. И только однорукая раздетая кукла в захламлённом углу пристально наблюдает за ней своими ничего не понимающими пустыми глазёнками. И нестерпимо саднит ожог на махонькой кукольной ладошке, так и не удержавшей, так и не сохранившей спасительного огонёчка.

Уходят всадники и королевства пали...

14 января 1925 года родился Юкио Мисима

На береге Днепра, близ Дивич-горы,  гостеприимно открыл свои двери новый музей. Его основали – не государство или общественные организации, а простые искренние украинские патриоты, историки, археологи, бизнесмены.  

Ми тут жили ще до часів потопу. 
Наш корінь у земну вростає вісь. 
І перше, ніж учити нас , Європо, 
На себе ліпше збоку подивись. 
Ти нас озвала хутором пихато. 
Облиш: твій посміх нам не допече, 
Бо ми тоді вже побілили Хату, 
Як ти іще не вийшла із печер. 

Борис Олійник


Каменные топоры цивилизации Аратты

 

( Read more... )</div>