Далекие и близкие's Journal

ЭПОХА ЧЕРНО-БЕЛОГО
МЫ ЗНАЕМ Александра Сокурова как режиссера художественных лент - самого, вероятно, «легитимного» последователя стиля Андрея Тарковского. Сокуров-документалист известен куда меньше. Поэтому одна из его редких документальных лент, «Жертва вечерняя», просто обязательна для просмотра (must see, как говорят в Америке) для каждого, кто не просто смотрит Сокурова глазами, но и хочет ощутить мировидение режиссера внутренним, шестым, или сколько их там у вас, чувством.

Уже чтобы просто назвать документальный фильм о таком предельно кондово-официозном явлении, как первомайская демонстрация 1987-го года, «Жертвой вечерней», надо суметь взглянуть на действо откуда-то из четвертого измерения. Физики считают четвертым измерением время. Сокуров почти буквально заглянул в 1987-й год из другого времени, которое гораздо ближе к нашему, чем к тому, которое он запечатлел на пленке. Потому что на 70-м году Октябрьской революции воспринимать ритуальное шествие как нечто сакральное (а название фильма – это прямая отсылка к религиозным ритуалам) можно только либо как иронию, либо как реквием.

И то, и другое в 1987-м являлось запредельной ересью. На пике перестройки (и, к слову, последнего советского бейби-бума) –то есть уже после Чернобыля и беспорядков в Алма-Ате, но еще до Спитака и Нагорного Карабаха - изображение демонстрации «единства партии и народа» в специфически сокуровской, приглушенной, депрессивной, приторможенной гамме выглядело по меньшей мере неуместно. Был в этом какой-то диссонанс, какой-то камень за пазухой. Но непонятно – какой. Зритель нутром чувствовал, что «здесь что-то не так», но что именно – формально понять было невозможно.

Для современников Сокурова образца 1987 года, которые еще не смотрели его «Телец», «Молох», «Солнце», и которые уж тем более не могли предвидеть, что эта майская демонстрация станет предпоследней в истории страны, «Жертва вечерняя» ощущалась не попавшей в ритм «времени стрессов и страстей». Назвать ее антисоветской – означало бы перегнуть палку, особенно в либеральную горбачевскую пятилетку. Назвать ее официозной (тема-то официозней просто дальше некуда) – тем более.

Употребляя язык биржевых аналитиков, Сокуров продемонстрировал «боковой тренд». Не по течению, не против него – а поперек. Не прямолинейный социалистический реализм, не элитаристские абстракционистские упражнения – но сюрреалистический, неуловимый, наркотический даже какой-то взгляд на событие, в котором «в здравом уме и твердой памяти» в то время мало кто мог увидеть хоть что-то жертвенное.

Когда зритель смотрел «Жертву вечернюю», у него возникали смутные, не обязательно прорывающиеся на вербальный уровень, вопросы. Почему фильм черно-белый? Что, на Ленфильме цветной пленки не нашлось для ленты о всенародном ликовании? Где режиссер находит такие странные выражения лиц у участников празднеств и народных гуляний? Где восторг и энтузиазм? На народные деньги, чай, снято ведь…

Можно много заниматься лингвистическим анализом уже одного только названия фильма. Вот в чем ощущался подспудный диссонанс и тревожность «Жертвы вечерней» еще даже до того, как зритель увидел первый кадр: вся советская официальная идеология строилась на оптимистическом, поступательном, «утреннем» восприятии истории и своей в ней роли. Песня «Утро красит нежным светом» была почти что неофициальным гимном СССР. «Вечерние», закатные тона резервировались за миром, где правит капитал – который и сам себя называет Западом. Фукуяма вон еще подлил масла в огонь своим «Закатом Европы»…

Красная площадь, и ее ленинградская коллега Дворцовая, и центральные площади всех городов страны были снимаемы во всех возможных и невозможных ракурсах за 70 лет демонстраций и парадов. Они были местами ритуального восхождения к коммунистической Шамбале. Местами, где бросался вызов всем законам, человеческим и божественным. Увидеть в 1987-м году на стрелке Васильевского острова, откуда зенитки выплевывают в небо праздничный салют, Голгофу – для этого нужно было быть Сокуровым, пусть даже еще ранним.

Интонацию ленты можно определить одним словом – «усталая». Такое выражение порой бывает на лицах супругов, которые смертельно друг другу надоели, у которых и любовь, и ненависть уже позади, и которые оба понимают, что оба они – навсегда.

Такими были друг для друга народ и партия на 70-м году совместной жизни. Любовь(если она когда-то вообще была) давно прошла, ненависть выдохлась – и на их место пришла эта бесконечная, безнадежная, привычная усталость. Осталась единственная радость – возможность два дня в году погулять по проезжей части Невского проспекта. Какой-никакой, а глоток свободы.

Чтобы так показать это через объектив – для этого тоже нужен был взгляд Сокурова. 20-минутная лента чем-то похожа на любительскую киносъемку: нарочитой бесхитростностью, принципиальным отсутствием проработки кадра. Какофонией звуков. А еще тем, что оператор не прячет камеру от прохожих – они то и дело смотрят прямо в объектив, машут приветственно руками, корчат рожи. Дурашливо кричат «Да здравствует перестройка!». Или, чаще, смотрят в объектив с усталым безразличием: хочешь - жни, а хочешь – куй…

Примерно так выглядит кинохроника того же самого Невского проспекта, снятого операторами в каком-нибудь 1917-м. Эпоха начиналась черно-белой хроникой, снятой на питерских проспектах, ею же она и завершалась. Эпоха, которая и сама была черно-белой: «кто не с нами, тот против нас», «если враг не сдается – его уничтожают».

Сквозь какофонию уличного шума, хор толпы вдруг прорастает хоровое же, но храмовое, песнопение – величественное и трагическое. Две звуковые темы борются между собой несколько минут: одна, обращенная к вечному и другая, составленная из шума праздного города.

Наставник Сокурова Тарковский таким же образом поставил в своем «Андрее Рублеве» сцену в осажденной татарами русской церкви: молитвенные гимны, прорывающиеся сквозь гогот «монгольской дикой орды».

В последних кадрах «Жертвы» три раза звучит то ли трамвайный звонок, то ли церковный колокол. Конец фильма. Аминь. Да возрадуйтесь.

Advertisement