Я получила два образования – как академический психолог и как психотерапевт. В университете в 1990-е годы занималась вопросами консультирования семьи, в аспирантуре писала диссертацию по наррадигме и письменной ментальности. Лечить душевные расстройства училась в Германии, методом психодрамы, потом, в 2000-е годы, в Израиле, психоаналитическими методами. Психодрама – это групповая психотерапия, где проблемы участников поочерёдно разыгрываются в действии и потом группа обсуждает, какие моменты игры вызвали сопереживание и даётся обратная связь от исполнителей ролей. Психодинамически ориентированная психотерапия – индивидуальное лечение, где аналитик выслушивает пациента и подтверждает, проясняет и интерпретирует его состояние. Резюмировать это можно словами «разносторонняя подготовка» JЕдинственное направление, которому я неуклонно следовала восемнадцать лет профессиональной жизни – это психодиагностика. Всерьёз считаю, что диагноз (от греческих слов ДИА - через и ГНОЗИС - знание) отражает лишь прохождение ума через то, что мы знаем на сегодняшний день, и диагностические системы по мере накопления знания должны пересматриваться. Я слежу на новациями в этой области, преподаю современную психодиагностику в России через "Rorschach & Psychoanalytic Diagnostics".
В Израиле, после пяти лет работы в качестве психодиагноста и психотерапевта в психиатрической больнице для взрослых Тель-ха-Шомер, веду частную практику. Была приглашена на телепередачу "Политический роман", где в прямом эфире обсуждалась ситуация с ненадлежащим обращением с детьми как психотерапевт, психолог, автор книги "Посттравма: диагностика и терапия". Мне приходилось и приходится писать экспертные заключения и для суда, и для социальных служб по самым разным вопросам, сталкиваться с разными жизненными ситуациями. Работаю на государственную адвокатуру (по уголовным обвинениям), в гражданском процессе - с ответчиками по направлению от адвокатов. Желающих использовать экспертное мнение психолога, чтобы обосновать ОБВИНЕНИЕ, прошу не беспокоить себя напрасным обращением.
Вести дискуссии на психологические темы в сообществе меня пригласил Марк Радуцкий.
Мне кажется, я понимаю боль людей, которые не могут общаться со своими детьми. Один из первых таких пациентов, который лечился от депрессии, я буду называть его А., был отцом, которому экс-супруга и экс-тёща запрещали видеться с дочкой. Семьёй занимались социальные службы, они вели работу по программе סרבנות קשר. Бывшая жена потребовала оплату половины расходов на своего психолога, к которому она ходила дважды в неделю в течение трёх (!) лет, уверяя, что та помогает и ей, и девочке, а он по суду обязан оплачивать половину расходов на лечение ребёнка. (В Израиле беседы с психологом приравнены к медицинскому лечению). Сумма в итоге получилась астрономическая, выплатить её А. не мог, было открыто дело у судебного исполнителя и запрещён его выезд из страны. Ему пришлось вернуться в дом матери, он стал настолько погружённым в себя и рассеянным, что терял одну работу за другой, никто его не любил, родные упрекали А. в том, что он их позорит. Семейный врач направила его в поликлинику Тель-ха-Шомер на консультацию у психиатра, тот дал направление к психологу. Почти два года А. проходил психоаналитическую терапию за символическую плату в 25 шекелей раз в квартал. Возможности социальной помощи в Израиле безграничны J
Мы неделя за неделей обсуждали на приёме состояние, в котором находился А. Состояние А. сдвинулось с мёртвой точки лишь тогда, когда ему сделали хорошую психодиагностику (естественно, депрессии и психиатрической патологии у него не нашлось), результаты тестов были направлены социальному работнику, меня вызвали на окружную комиссию в Яффо вместе с А. (он давно перестал отвечать на вызовы туда от социальных работников - членов комиссии, заранее уверенный, что всё безнадёжно) и я представляла в обсуждении его интересы.
Впервые заявлениям матери, что отец «психически больной» и «хочет растлить» девочку был дан контекст: психодиагностическое заключение, которое доказывало, что её утверждения голословны. Впервые мы сравнили отчёт психолога о состоянии девочки три года назад и ныне – как говорится, воз был и ныне там, «предпочтение детских качеств» в пациентке матерью и бабушкой, патологизирующая роль «несамостоятельной девочки» и страхи ребёнка, доходящие до состояний паники, как основной симптом душевного расстройства. Впервые моими устами А. спросил: зачем три года делать то, что не помогает? Впервые в центр обсуждения встала динамика происходящего, симбиоз матери с психологом. Впервые социальные работники (окружное начальство) видели А. и прямо спрашивали у него, почему не являлся. Он крепился и старался не показать своего отчаяния, и никто не знает, чего ему стоило давать эти объяснения.
Итог, думаю, ясен. Демонизировать отца далее стало невозможно. Отказ встречаться с отцом был признан вторичным симптомом общесемейной ситуации. Трёхлетнее лечение с акцентом на мама плюс психолог было признано малоэффективным. Матери девочки рекомендовали начать семейную психотерапию и выяснить отношения со своей мамой. То, что на это последовал мягкий отказ, потом гнев и истерика, думаю, понятно. Отец начал писать дочке письма и передавать свои фотографии – через социальную работницу. Спустя полгода он пришёл на школьный праздник, и девочка встречалась с ним взглядами безо всяких панических проявлений.
Мой визит на комиссию в коллеги-психологи в Тель-ха-Шомер сочли вопиющим нарушением аналитической нейтральности. Ведь я «подчинилась импульсу» под воздействием, «как одна из возможностей», «непроработанных потребностей или идей спасения». Депрессия А., кстати, после всего произошедшего усилилась. На несколько месяцев огромное горе, которое А. переживал, погрузившись в рассеянность, как в туман, догнало его. Потребовалось время, чтобы схлынули сильные чувства и появилась печаль о потерянных годах.
Больше всего меня в случае А. поразили две вещи: цинизм экс-жены, которая уверяла, что он растлил девочку на свидании в центре סרבנות קשר, и привычка комиссии выносить все решения в присутствии лишь одной стороны. С той поры так и повелось, что среди психологов я «эксцентричная русия» и те, кому нужно, меня находят.
Скажу несколько слов о суде над Изабеллой Бельфер.
Вы ищете справедливости, я – милосердия. Давайте договоримся не длить неразрешимый спор на страницах сообщества «Равное родительство», хорошо?
Происходящее сегодня на наших глазах оживляет в памяти сюжет шекспировской трагедии «Венецианский купец», разгар IV акта.
Богатый еврей Шейлок, который сам называет весь процесс «безвыгодным», требует у венецианского дожа следования букве закона и справедливости (как Ярон и активисты Вашего сообщества). Бассанио заступается за обречённого умереть друга (как Евгения Соколова, которую я глубоко уважаю) и просит у дожа не справедливости, но милосердия. Шейлок безжалостен, и Антонио готовится умереть (как Изабелла Бельфер в эти трудные дни). У Шекспира дело решает учёный доктор Белларио, он отыскивает юридические основания, которые даруют Антонио жизнь...
Для желающих здесь
Моя гражданская позиция в деле Изабеллы Бельфер, думаю, ясна из моих поступков. Я принимала участие в демонстрации в её защиту, подписала петицию к президенту с просьбой о помиловании и надеюсь на облегчение её участи.
Профессионально, конечно, мне было бы интересно узнать из первых рук, из какого рода Ярон и какому роду принадлежит Марина. Не имея достоверной информации от каждой стороны, не могу предполагать, а фантазировать на тему семейной трагедии не время и не место.
Что бы мне хотелось сделать для сообщества?
В идеале – содействовать тому, чтобы обсуждение экспертами объектных репрезентаций матери и отца не воспринималось и не толковалось как приговор матери и отцу. Объектные репрезентации – психоаналитический термин, но в клинической психологии, которая в Израиле сугубо психоаналитического толка, он дискутируется в суде на равных с фактической стороной дела. Для любого здравомыслящего человека это сюрреализм.
Подробнее о современной ситуации в израильской клинической психологии можно прочесть здесь
Как задача на ближайший год - дать информацию о деятельности социальных служб и профессиональных экспертов, задействованных в решении вопросов об опеке, во-первых. Обсудить ряд материалов по современной (2006 год публикации на русском языке) психоаналитической педагогике, интенсивно изучающей проблемы исключённого третьего (отца), конфликта лояльности у ребёнка и другие релевантные теме сообщества вопросы, во-вторых. Повысить читательский уровень компетентности в психологической диагностике – научить отделять профанные суждения и рекомендации от профессиональных, в-третьих.
А как вам кажется, чем я могла бы вам помочь и каким вопросам стоило бы посвятить психологический семинар на страницах сообщества?
С уважением,
Ольга Викторовна
Вместо послесловия.
В дореволюционной России по имени-отчеству называли любого, у кого есть дети. К бездетным обращались по имени-отчеству в знак особых заслуг перед «обществом». Марк, Шевах, и многие другие, чьих личных имён я не знаю - ведь у вас, как и у меня, есть папа. Или только выдающийся человек, как рабби Иоханан бен Заккай, достоин того, чтобы имя его папы упоминали вслух? Мне кажется, что умаление роли отца началось с отсекания отчества и предлагаю вернуть отчество в практику личного обращения.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/community.gif){kind=small}
childrn_divorce![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
getman - (no subject) [+4]
Для этого нужно стереть из поста абзац о Шейлоке, как минимум.
Заслуживает отдельный интерес описание типа отца, которого вам так понравилось защищать.
И хотелось бы услышать обоснование непонятного мне интереса к роду отца и матери, и какое отношение этот вопрос имеет к теме.