Тикает время, капая мне на темя, 
но меня 
не свести так просто с ума,- я с самого детства в теме.
*
Знаешь, забавно, но
даже самые дикие псы привыкают к рукам.

Несут свое семя не тем сукам, 
к которым надо бежать, 
выжимая 
напряженную дрожь в лапах, 
на запах блаженный крови, 
а к тем, что ближе, 
ложатся  на бок,подставляют животик, 
в клубок сворачиваются у ног, 
глубоко-глубоко делают вдох,
смотрят преданно-верно-нежно 
в глаза... 
И невозможно не вылизать их,
податливых, гладких,мягких, 
истекающих соком похоти, 
не подойти сзади, 
с зарядом адреналиновой дроби во взгляде,
с кружочком оптического прицела в зрачках - 
не страх, но азарт. 

Охотник на старт.

Обычно они очень скоро,
почти без споров, 
поддаются на уговоры.  
Превращаются в дичь, добычу. 

К черту приличия! 

Вычерпать девичью суть первой, 
вылакать жадно, достичь дна. 
Сдавленно и немного нервно 
рыча
отмечать, что недостаточно горяча...  

Потом отчаянно 
рвать ей глотку, глотать красное, 
и говорить - "Вот так, в конвульсиях, вы гораздо прекраснее!"

Срываться  с места 
рысью 
в поисках новой невесты 
и смысла, 
унося опасно 
угасающий пульс и  последний вздох,
 
не пытаясь каяться и казаться 
хорошей 
даже во сне...

Это больше не обо мне. 
Это все уже в прошлом.


P.S.   Сейчас я практически безопасна - 
пес внутри меня 
издох.

В моем персональном бестиарии
в стиле ретро-фотографии 
зафиксированы такие шикарные твари, 
такие роскошные стервы, 
властные, 
с пантеровой грацией,  
белоснежно-алебастровые неприступные статуи, 
в чешуе слишком тесных корсетов атласных.

Их опасно касаться 
взглядом, 
невозможно смотреть в упор пристально,- 
можно только взглянуть быстро,
мельком сквозь вуаль ресниц
и захлопнуть глянцевые страницы.

В моей кулинарной книге напечатаны
рецепты таких сильных ядов, 
таких приворотных зелий, 
что все колдуньи вселенной 
позеленели б от зависти,
если б смогли заглянуть туда.

Странно...я никогда
не любила брюнеток, 
но эта... 
Одета в бархат и шелк, цветок орхидеи в волосах, 
дурманяший запах...  

И я лицезрею отчетливо, как крылья черные
раскрываются...
Луна наливается красным румянцем, округляется 
пупком небесного живота...
 
Мне почти всегда 
не спится в такие ночи. 

Я - пророчица, нимфоманка и фея, 
я - вторая реинкарнация пиздеца.

И сыплется-серебрится 
пыльца колдовства с моих пальцев...

Млеют флейты и стонут скрипки,-
это волшебный шепот самой сладкой ошибки.

Я останавливаюсь, задумываюсь, замираю...

и выливаю на землю зелья, 
отзываю назад заклятья, -
я позволяю ей
не любить меня, 
быть моим неприступным фортом, 
моим ненадкусанным плодом,
изумрудной страсти предметом,

моим гетеро раритетом.

Помню, в окне был вечер 
подсвеченный 
с боков 
неоновыми иконами 
новых гламурных богов. 

А в комнате - две женщины.

Расчерчен 
паркет аккуратно квадратами, 
будто шахматы. 
Мысли намокли и стали ватными,
разлезлись на влажные шалости, 
как сигарета, 
забытая в мятом махровом кармане халата. 

Мохитово пахло мятой, 
мешалось шампанское в тонких бокалах
с шипеньем винила пластинок старых.

Я проглотила притихший страх
и поправила ей бретели, 
что с плеч опрометчиво соскользнули...

Губы испуганно каменели, 
шквальным ветром срывало крышу, 
душистым 
теплом налилось тело 
и манило 
налететь, смять, оставить на память 
только сладкий миндальный запах и след спелых вишен...

Она дышит 
прерывисто-часто, но просит не торопиться.
Она шепчет мне: "Тише, тише! 
Все быстрое для любви лишено 
красоты и смысла, 
все медленное - подлинно и нетленно"

А я киваю и все стараюсь
отвести взгляд от ее коленей...

Воистину 
пытка из пыток - остановиться
на полпути вниз, 
через 
мед и патоку гладких лопаток, 
провести тонкими пальчиками 
по позвоночнику - и замереть так. 

Мир сжимается в точку. 
Превращается в камеру-одиночку.

После пролитых нечаянно 
в воздух хрустальных звуков
капель
ее имени 
они немедленно 
попадали в плен рта 
и там 
прорастали вовнутрь, сквозь горло - в сердце, 
стремительная экспансия гремучей смеси 
экспрессий, 
всхлипов и восклицаний, 
вопреки робким попыткам сопротивления сознания
расцветали
пастельными чайными розами 
цвета пенки на стенках 
чашечки утреннего эспрессо.

Произнесенное резко 
вслух, 
ее имя резало воздух. 

Оно свило во мне гнездо из ее вздохов, 
выпорхнуло с дыханием легкой птицей.

Я сдохла.
И возродилась.

Лишь только она умеет так: 
легким перышком языка 
коснуться и пригвоздить, обездвижить, лишить воли, 
подчинить себе, обесточить.

Медленно набирая обороты 
накрыть лавиной, разнести в клочья.