"Ах, это северное лето,
Карикатура южных зим" 
 (с) Александр Сергеевич

Оно прошло.
Я последний раз за него выезжал в лес. В этот раз - куфонным пожизневым мужиком. И, пока все строили светлое будущее\спасали империю я бродил по болоту с планшетом и рисовал.
Удивительно красивое зрелище - заболоченное русло реки, черное небо сверху и черная недвижная гладь у ног, звезды, запутавшиеся меж листьев кувшинок, еловые корни, уходящие в отражение неба...

В совсем-совсем детстве я чуть не утонул в таком лесной водяной впадине, а вернее, просто получившейся в старом овраге луже. До сих пор помню, как упал в нее с крутого бережка головой вниз, и эти мелькнувшиее мимо лица опавшие листья на черной воде, тонкая паутина в переворачивающемся небе и безумно красивые стебельки пушистых водорослей, ковром поднимающихся навстречу.
На выезде мне отчетливо не хватало ружья и охотничьей собаки, и избушки на краю света, куда можно придти греться после странствий по лесным просторам. Почему? Подсознательный привет Кладовой Солнца Пришвина, белому Биму с черным ухом или спаниелю доктора Мортимера?

Туманная печаль болот, настороженное молчание еловых башен и слезы серого неба.
Ночной дождь, как из иного мира пробивающийся сквозь еловые ветви, из сна в мир яви.
В голове крутится сюжет очередной сказки, в этот раз про болотных царевен и осень.

А еще добрый Утер нафотографировал мне болото, теперь буду вымогать фотографии.
 

        Я возвращаюсь домой – обычно затемно, но сегодня мне повезло больше. Меня встречают проголодавшиеся пёс и два кота, из клетки любопытно выглядывает крыс. Я кидаю вещи и, помыв руки, сразу принимаюсь кормить животных, а заодно и себя – за пять дней я сбросила два килограмма. Сегодня был шестой день. Шестой день дежурства в больнице. Впрочем, как я набила живот на ночь, может, наберу свои килограммы обратно.

А вчера вечером были ребята из нашего клуба, и я не хотела сначала встречи с ними, но потом, когда она всё же состоялась, я была рада. Я, правда, радовалась, но выразить это почему-то не могла. Вместо этого меня заклинило, я впала в ступор, и от меня осталась только скорлупа с потаённой под ячеистой оболочкой усталой улыбкой. Я вспоминала моменты в нашей палате, от которых у меня на затылке дыбились волосы или внутри всё ломалось от бессилия и отчаяния, и рассказывала их так, что ребята смеялись. Мне нравилось слушать их смех. Хотя я и чувствовала себя неизбежно невольно отчуждающейся, как всегда бывает, когда твоя команда начинает жить без тебя: обойдётся раз-два, а потом и вовсе станешь не нужной. Незаменимых нет. И всё же мне было хорошо. Они говорили, и говорила я, и мне было не важно, о чём, главным здесь был сам диалог, общение. Если честно, я скучаю по человеческой беспечной речи, хотя сама сейчас на неё просто не способна.

А ночью я опять думала Стасика бабушкой, и проверяла сухость простынь и старалась гладить по лицу и руке – но только по левой стороне…

Сейчас я впала в какую-то полудрёму: если раньше я ещё косилась на диск Vampire the Masquerade – то сейчас все мои мысли переведены на автомат: покормить животных, помыть посуду, полить цветы, попробовать убраться и постираться – спать… Будильник. Манипуляции примерно те же, только после тире – электричка и двенадцатичасовое дежурство. Впрочем, папа порой старается меня щадить и потому берёт себе тринадцать часов – зато ему ночью удаётся поспать в палате. Никто, кроме нас с папой, не ведёт круглосуточное дежурство, приходят редко и неохотно, а я знаю, я вижу, как им, лежачим, страшно и горько оставаться одним… А разве я заменю им их близких? Именно поэтому я там, каждое утро я встаю и еду туда – потому что мы семья, потому что я не хочу, чтобы ей было одиноко, потому что я люблю её…

Люди познаются в беде. Я многое вижу теперь, когда беда пришла. Я вижу семью: шесть человек – и пятеро сейчас стоЯт за одного. Я благодарна тем, кто не вмешивается особо, живёт своей жизнью и редко дарит частичку тепла – так, как и я с ними всегда, и в радости, и в несчастье. Нельзя тянуть ношу каждого, кто есть в твоём сердце – только самых-самых, с кем ваши сердца срослись. Но есть и те, кто активно вмешивается – но за тем только, чтобы почесать и без того мозолистые языки. А есть и вовсе те, кто отрекается, обозливается или начинает тянуть одеяло на себя. Про одного родственника я это и так знала, а про второго, новоиспечённого – ещё нет. И на всё это я взираю с призраком холодного удивления, как смотрит на землю полная луна в холодную осеннюю ночь. Я вообще сейчас схожа с недвижной торжественной ночью золотой поры, без дождей, но с неизмеримой мощью защитника, укрывающего смертельно раненного зверя, залегшего меж корней вековечного дуба зализать рану, отстоять жизнь. Его борьба самая тяжёлая, и не мне дрогнуть под тяжестью наступающей зимы. После зимы всё равно придёт весна – кому, как не Синему рыцарю помнить это.

И всё к лучшему, всё не зря. Любовь всем правит. Всё так, как должно быть. Только это не нужно понимать – достаточно знать и быть уверенным.

Пойду спать. Завтра новый день.